к ней почему-то более взволнованно, чем Агапыч. По его лицу пробежала бледная тень, будто он увидел что-то до боли родное и далекое…
— Да-а, — медленно произнес он, внимательно вглядываясь в лицо ребенка, и неопределенно добавил: — Бывает, конечно… да, бывает.
Потом, ни слова не говоря и не выпуская из рук газеты, вынул перочинный ножик, аккуратно вырезал фотографию и сунул ее в карман.
— Вот чудак! — удивился Агапыч. — Зачем она тебе?
— Не твое дело, зачем, — сурово ответил Максим.
— Да ты не груби. Я тебя просто спрашиваю.
— И спрашивать нечего! В чужую душу не лезь…
— Ну, положим, в твою душу не скоро залезешь, — засмеялся Агапыч, — она, как я вижу, у тебя крепко заперта… Может быть, чужому счастью позавидовал? А?
— Прошу тебя, замолчи!
— Что же молчать? Ну вот, взял ты эту картинку и положил в карман. Но если рассудить, зачем она тебе? Совсем ни к чему. Живешь ты бобыль бобылем…
— Замолчи!..
Я тоже посоветовал Агапычу прекратить этот неуместный спор. Кому какое дело, что человеку понравилась картинка? Если нравится, пусть берет себе и любуется, а надоест — выбросит.
Агапыч снова хотел возразить, но передумал и махнул рукой.
Вечером Максим тщательно разгладил вырезку из газеты и пристроил ее на стенке у своей кровати. Потом он сидел, курил и долгим, тоскующим взглядом рассматривал чужие счастливые лица. Петя Гаврилков обратил на это внимание, подошел поближе, потрогал руками картинку и одобрил:
— Ничего не скажешь, хорошая… — И мечтательно добавил: — Я вот кончу нынче экспедицию, вернусь домой и… женюсь. А через год и у меня будет такой же сын.
— А ежели дочь? — вмешался Агапыч.
— Ну, и дочь ладно. Я, брат, ребятишек люблю.
— Да-а… — с сожалением вздохнул Агапыч. — А нам с Максимом такого счастья не видать.
Максим бросил окурок на пол, растоптал его ногой.
— Ты чего меня все время подтыкаешь?
— Не подтыкаю, а жалею. Жалко мне тебя, Максим. Вижу, что не от сладкой жизни ты хмуришься, огрызаешься и картинку эту перед собой повесил. Переживаешь… Да?
— Слушай, отстань от меня, не лезь со своей жалостью. Мне твоя жалость, знаешь, как нужна? Тьфу! И боле ничего. Подержи ее у себя, она тебе пригодится, или отдай ее кому-нибудь другому. А картинки этой своим языком касаться не смей! Ясно?!
— Ой, Максим, Максим! — примирительно ответил Агапыч. — Неисправимый ты человек. Где, каким колесом тебя переехало, что стал ты таким нелюдимом?
— Говорю: тебя не касается.
— Ну и кисни, ежели так! — вдруг вспылил Агапыч. — С тобой, как с человеком, говорят, а ты словно волк. Волк и есть!
Я, как и днем, прикрикнул на них: взялись, черти, спорить из-за пустяка!.. Максим отвернулся. Агапыч проворчал что-то себе под нос и начал разуваться. В воздухе повисла напряженная, тягостная тишина.
Почти год я знал Агапыча не только как веселого, но и очень рассудительного человека. То, что он иногда любил поболтать, развести турусы на колесах, не мешало ему быть надежным и заботливым товарищем. Поэтому-то мне было совершенно непонятно, почему он ополчился на Максима. Могло быть, конечно, и так, что его не менее, чем Максима, смутила и взволновала чистота детской улыбки, неиспытанное чувство счастливого отца. Кто их знает? Скорее всего, это так и было, потому что на следующий день Агапыч сказал Максиму:
— Ты вот что, приятель… Убери картинку-то со стены…
— Она тебе не мешает, — заявил Максим.
— Мешает или не мешает, а убери. Здесь она ни к чему. Тут у нас место суровое, одинокое, и зря травить душу нечего.
Максим промолчал. Агапыч протянул руку и хотел снять со стены предмет спора. И вот тут случилось то, чего никто не ожидал. Максим, как подброшенный пружиной, вскочил, одной рукой перехватил руку Агапыча, а другой со всего размаха ударил его в подбородок. Тонкой струйкой потекла кровь. Агапыч дернулся, покачнулся, но не упал. В ту же секунду его тяжелая рука схватила Максима за горло.
— Стой! — заорал я на них во всю силу своих легких и кинулся разнимать. Но они катались по полу, не разжимая железных объятий. Кто-то из них ударил меня ногой в грудь. Я отлетел к дверям. Тогда, не видя иного выхода, я сорвал со стены ружье… Выстрел раздался так оглушительно, что звякнули и задрожали стекла в оконной раме. Из потолка, куда ударила дробь, посыпалась земля. Грохот подействовал на них, как ведро холодной воды. Они расцепились. Медленно, не глядя друг на друга, поднялись на ноги и разошлись по своим местам. Агапыч достал из походного мешка зеркальце и начал рассматривать свое побитое и поцарапанное лицо. Максим осторожно снял со стены газетную вырезку и, не торопясь, порвал ее на мелкие куски.
Еле сдерживая волнение, я как можно строже произнес:
— Предупреждаю: если ссора повторится, я не посмотрю на зиму и выгоню вас как неисправимых хулиганов. Добирайтесь потом до жилья, как хотите…
Никто не ответил.
Мрачное молчание продолжалось целый день.
Только вечером Агапыч вдруг схватился за голову и, словно обращаясь к собственному сердцу, прошептал:
— Ах, какая глупость!.. Какая непростительная глупость!
IV
Прошел декабрь с его метелями и снегопадами, прошел январь с морозами и куржаками, прошел февраль, обильный ветром и поземками. Вплотную надвигался март. Ночи стали проходить быстрее, а днем солнце светило ослепительно, до боли в глазах.
Положение на зимовке не менялось, хотя примерно через неделю после того тягостного случая Агапыч сделал попытку к примирению. Нехорошо и неудобно ему, видимо, было, но он встал перед нами прямой, открытый, честный, каким мы его всегда знали, и, запинаясь, глухо произнес:
— Вот что, ребята! Неладно я перед вами поступил… Обидел я тебя, Максим, и притом совершенно напрасно. Чего меня разобрало? Причину искать трудно, да и ни к чему. Могу лишь сказать, что получил я по зубам заслуженно.
Агапыч протянул Максиму свою широкую, загрубелую руку, но Максим молчал. Я лишь заметил, что горевший до сего времени в его глазах мрачный и холодный огонек потускнел, постепенно погас, а руки ослабли, разжались.
Больше мы не делали никаких попыток ободрить Максима. Думали: время все залечит. Не может быть, чтобы человек замкнулся навсегда! Какой бы ни был у него тяжелый и мрачный характер, но в конце концов человек этот взвоет от одиночества…
И мы не ошиблись. А тут еще свалилась на него беда, ускорившая ход событий.
От недостатка витаминов люди, живущие на севере и на Урале, с наступлением весенних дней нередко страдают болезнью, называемой в народе «куриной слепотой»: в сумерки больной слепнет и становится беспомощным. Эта-то
