который отнял девушку у хорошего парня. А я тебе скажу, попадает и другой сорт людей. Иной, вроде, хочет для тебя добро сделать, а вместо этого все сердце разорвет. Я, дескать, тебя уважаю и жалею и потому, де, правду от тебя не могу скрыть. Да так ударит!.. А там еще поди разберись: правда ли? Так получилось и со мной. Иду я как-то домой, тащу на себе детскую коляску. Возле соседнего двора стоит старуха, тетка Аграфена. Смотрит на меня и головой качает. «Чего, — спрашиваю, — тетушка, разве коляска у меня плохая?» А она отвечает: «Да нет, коляска-то хорошая. На тебя гляжу и удивляюсь». — «Как так?» — «Очень далее просто. Добро бы за своих детей хлопотал, а то ведь за чужих этак убиваешься!». У меня и коляска из рук выпала. — «Стой, тетка Аграфена, ты чего мелешь? В своем ли ты уме?» — «Да уж, наверное, в своем. Собственными глазоньками видела, как Васька Сахнин к Валентине ходил дрова колоть. Ни с чего-то ходить не будет!» Так меня старуха ошарашила… стою и словно язык проглотил. А она повернулась и ушла в ограду, как ни в чем не бывало, словно хорошее дело сделала… Прибежал я домой (коляска так на улице и осталась), задыхаюсь. Валя как раз ребят покормила и стоит возле таза, пеленки стирает. Я к ней. — «Слушай, — говорю, — Валентина! Это правда, что тут без меня Васька Сахнин у тебя бывал?» Она подняла на меня глаза и спокойно отвечает: — «Ну и что?» — «Значит, бывал?» — «Бывал». — «А что он тут делал?» — «Как что?.. Дрова колол. Я ведь сама-то не могла»… Я и слушать дальше не стал. Поднял на нее руку и… все свое счастье разом уничтожил. Кинулся после этого к Ваське. Не знаю, что бы у нас получилось, если бы попал он мне под горячую руку. Но он, оказывается, месяца два как женился на нашей же деревенской — Асе Устиновой, подружке моей Валентины, и переехал на работу в другой район… Стал директором районного Дома культуры. Я все-таки от своего намерения не отступил. Даже к себе домой не зашел, не посмотрел, как она там… Валентина-то… и где пешком, где попутной машиной добрался до Васьки. Дело было к вечеру, кое-где уже огоньки зажигались, когда зашел я к Сахнину на квартиру. Грязный, измазанный… страшно, наверное, на меня было смотреть. Василий с Асей ужинать собирались. Зашел я и сразу с ходу к нему: «— Здорово, — говорю, — своячок!» Он на меня глаза вытаращил, вижу, что испугался. — «Здорово, Максим! Откуда ты? Что случилось?» — «А ничего, — говорю, — не случилось. Просто рассчитаться с тобой пришел. За сынов твоих хочу тебя, паскуду, отблагодарить!» Ася догадалась, что неладное я затеваю, встала между нами да как закричит на меня: «Ты чего, бессовестный, к человеку пристаешь? Какой он тебе свояк? За что ты его паскудой обзываешь?» А я говорю: «Ася, не лезь не в свое дело. Посторонись. Пусть он отчитается передо мной, как к моей Валентине похаживал». — «Когда он ходил? Ты чего плетешь?» Тут Васька вдруг улыбнулся: «Да ведь это, Ася, он, наверное, говорит про то, когда я Вале помогал». Смотрю — и она тоже начала улыбаться. — «Ну и что тут плохого? Валя, небось, вон как от двойни мучилась… еле ходила, где уж ей было дровами заниматься». После этих слов я встал в тупик и аж руки опустил. «Откуда, — спрашиваю, — ты знаешь, что Васька дровами занимался?» Она снова закричала на меня, да так, что у меня в голове все помутилось: «А оттуда, дурак ты этакий, что я сама Васю посылала. Тебе бы за это ему спасибо надо сказать, а ты вон чего выдумал!» Что там она еще кричала на меня — не знаю. Выбежал от них, не попрощавшись. Всю ночь без отдыха шел. Иду, то плачу, то смеюсь… Со стороны посмотреть, подумаешь: психопат какой-то по дороге бредет… На второй день добрался я до своего родного гнезда. А гнездо пустым оказалось: дом закрыт, ставни заколочены. Валя взяла ребят и к родителям перебралась. Когда я пришел к ним, они меня и на порог не пустили. Гордая Валя-то оказалась… Только и сказала мне на прощание: «За удар я могла бы простить. А ты хуже сделал. Ведь ты от детей своих отказался, в душу мне плюнул, всю нашу любовь сапогом растоптал». Я и сам теперь понимаю, что правильно она сказала, потому что нет для женщины большего оскорбления, чем отказ мужа от собственных детей… Вот, дело-то, какое получилось. Ну, а далее все ясно. Такими-то путями и попал я в экспедицию…
VI
…Сейчас уже первая половина апреля. Под весенним солнцем обнажились бугры и лесные поляны. Снег еще лежит под корневищами деревьев, но на солнцепеке начинает пробиваться молодая зелень.
Я пишу эти записки потому, что невозможно не сказать: слава тебе, дружба и товарищество!
На зимовке у нас настоящий праздник. Как плохо она началась и как радостно подходит к окончанию! И опять-таки все из-за Максима…
Рассказав свою историю Агапычу, Максим как будто просветлел. Лицо его разгладилось. Он уже не дичился, не метал взглядов исподлобья, хотя по-прежнему был задумчив.
Между тем Агапыч ходил, посвистывая, и о чем-то напряженно думал. На меня он поглядывал с хитрецой, иногда таинственно подмигивал, и я понимал это так: вот, мол, я что-то знаю, а ты не знаешь и никогда этого не будешь знать. Но так как и я знал то, что слышал Агапыч от Максима, я тоже отвечал ему подмигиванием.
Однако оказалось, что понимал я его неправильно.
— Слушай, парень, — сказал он мне однажды, когда мы остались с ним вдвоем. — Как тебе понравилась история Максима?
Я постарался сделать удивленное лицо, но он, смеясь, погрозил мне пальцем.
— Но, но! Брось меня морочить. Ты думаешь, я недогадливый?! Да тут и догадаться пара пустяков. Петька спал, храпел во всю ивановскую, а на твоей кровати даже шороха не слышалось.
Пришлось мне сознаться в содеянном грехе.
— Вот то-то же! — удовлетворенно подчеркнул Агапыч. — А теперь давай решать вопрос серьезно.
— Чего же решать, когда и так все ясно.
— Ясно, но не то, что надо.
— Не понимаю.
— Сейчас, дружок, поймешь. Как ты думаешь: помочь Максиму надо?
— Смотря чем… Притом, мне кажется, сейчас ему ничьей помощи не требуется.
— А вот и ошибаешься, — Агапыч положил мне руку на плечо, оглянулся по сторонам, словно опасаясь, что кто-нибудь нас подслушает, и, хотя были мы с ним с глазу на глаз, добавил, понизив голос: —
