Послесловие к приговору - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

Женщина знала, что раньше Муравьев был дважды судим, отбыл оба срока, ныне работает в дистанции пути башмачником. Неужели опять взялся за старое?　

Она приняла еще одного больного. Но все теперь делала машинально. Слезы то и дело навертывались на глаза.　

Николай Муравьев лежал у них в больнице дней десять, и они как-то сразу нашли общий язык. С ним было легко и спокойно. И только одно смущало — его судимость. Но разве люди не исправляются?　

Клара решила выйти замуж за Муравьева. И вдруг все могло рухнуть!　

Пять часов шла операция. Клара сменилась с дежурства в восемь утра, но не уходила — ждала результата. Наконец, пострадавшего отвезли в палату. «Значит, жив», — отметила про себя. Но хотелось знать больше, и она зашла в палату.　

— Как он? — спросила сиделку, кивнув головой в сторону больного. — В сознание пришел?　

— Что ты, сестрица. У него ведь вся голова разможжена.　

Клара медленно вышла из палаты. Она устала, и ей хотелось спать. Быстрее домой, в постель, и забыть обо всем на свете. Женщина быстро сбежала вниз, в приемную, открыла шкаф и взяла пальто. Но не успела одеться, как перед ней появился капитан милиции:　

— Одну минутку. Мне нужно у вас кое-что выяснить.　

— Я ничего такого не знаю.　

— Но ведь вы обнаружили Чернявского?　

— Так его фамилия Чернявский?　

— Да. Он работает составителем, шел со смены домой, и недалеко отсюда его пристукнули.　

Клара торопливо рассказала обо всем, что произошло прошедшей ночью.　

— Значит, Николай, — в раздумье произнес капитан. — Что ж, дело начинает проясняться…　

— Вы нашли грабителя?　

— Кое-кто у нас есть на примете, — многозначительно ответил капитан и, несмотря на свою полноту, легко вскочил со стула.　

Клара медленно шла домой, с ужасом думая о том, что Николай Муравьев уже задержан и находится в милиции.　

В квартире было тихо, тепло и уютно. И не хотелось верить, что несколько часов тому назад произошла ужасная история, которая может все изменить в ее жизни. Не раздеваясь, женщина присела на диван, закрыла глаза.　

Ее разбудил знакомый голос.　

— Николай!..　

— Ты чего? — он наклонился над ней, обдавая винным перегаром. — Дверь не заперта, и сидишь в пальто… Что стряслось?　

Она резко отстранила его от себя.　

— По какому случаю выпил?　

— На работе был, шел мимо вокзала, кореш попался. Мы и раздавили бутылку.　

Клара отошла в дальний угол комнаты и, пристально глядя на Муравьева, спросила:　

— Чернявского знаешь?　

— С чего ты вдруг о нем вспомнила? — ответил он на вопрос вопросом, запустил руку в карман куртки, достал пачку сигарет и закурил.　

— Ему проломили голову, я его обнаружила и втащила в приемное отделение.　

— Молодец, Кларочка. Жив?　

— Пока жив, но без сознания.　

— Слава богу.　

— Слава богу, что без сознания?　

— Ты меня не путай, Клара… Я ведь тебе не чужой.　

— Но и не родня.　

— Неужели ты меня подозреваешь?　

— Да.

— Какие у тебя основания?　

— Он произнес твое имя и фамилию.　

— Ха-ха, — рассмеялся Муравьев. — Он мог бы произнести и твое имя и фамилию, если бы их знал. В раненом мозгу любые слова могут возникнуть…　

…В семнадцать лет Николай Швачкин попал в воровскую шайку, его осудили. Освободился он досрочно, через год. Приехал к родителям в Жданов, несколько месяцев валялся на диване, читал.　

— Время работать, Коля, — напомнил отец.　

— Где?　

— У нас на металлургическом.　

— Не люблю дыма.　

— А я, думаешь, люблю? Но вот уже четверть века в доменном цехе.　

Отец определил Швачкина на завод учеником слесаря. Восемь дней Николай ходил на работу, но в ремонтной мастерской ни за что не хотел браться. Мастер слегка пожурил парня. И этого было достаточно, чтобы Швачкин бросил работу. Он забрал дома сорок рублей, оставленных матерью на хозяйственные нужды, и исчез. С тех пор и путешествует по стране. Его дважды задерживали в Риге и в Красноярске, предупреждали за нарушение паспортного режима. Швачкин уверял работников милиции, что ищет работу по душе, давал обещания начать честную жизнь, но все это делалось лишь для вида.　

Теперь он стал осмотрительнее, находил любую сдельную работу и, получив деньги, ехал дальше. Так очутился на станции Терновская. Здесь он бывал и раньше, знал, что можно переночевать, — в котельной на чердаке около теплой трубы. Швачкин проник туда незамеченным и, прислонившись спиной к теплым кирпичам, сразу же уснул. Проснулся, когда на улице уже было светло, осторожно открыл дверку, ведущую во двор котельной, огляделся и, никого не увидев, спустился вниз. У самого забора заметил гладкий металлический ломик, тут же поднял его и спрятал в рукав: авось, пригодится.　

Хотелось есть, и Швачкин заспешил к вокзалу, чтобы перекусить в буфете. В скверике на обочине песчаном дорожки заметил что-то черное и блестящее.　

— Кошелек! — обрадовался. — Не иначе, как бог послал…　

В кошельке было немного мелочи. Швачкин разочарованно сунул находку в карман и побежал на перрон. Буфет был закрыт, и это означало, что еще рано и надо подождать. К тому же железный стержень в рукаве мешал, и его надо было выбросить.　

Швачкин торопливо выбежал из вокзала и лицом к лицу столкнулся с капитаном милиции.　

— Одну минуточку, — остановил его капитан. — Мы с вами как будто уже встречались?　

Швачкин бросился в сторону, пытаясь убежать. Но капитан, с виду неповоротливый, проворно кинулся за ним и цепко схватил за руку выше локтя.　

— Идем со мной, голубчик!　

Швачкин съежился, как от удара, и вытряхнул из рукава железный стержень, который с глухим звоном ударился об асфальт.　

— А это что за штучка? — спросил капитан. — А ну подними!　

Швачкин нехотя повиновался и подал капитану стержень.　

В линейном отделении милиции его обыскали. К железному стержню прибавилась еще одна улика — кошелек. Швачкин ничего не знал о нападении на составителя Чернявского и был спокоен. «Здесь тепло, — рассуждал он про себя, — и если дадут поесть, а дать должны, то можно считать, что ничего особенного не случилось».　

Однако, спустя полчаса, благодушное настроение у Швачкина испортилось. Он сообразил, что его принимают за кого-то другого. Через несколько дней все прояснилось. Его обвиняли в разбойном нападении на составителя Чернявского. И это обвинение подкреплялось вещественными доказательствами. Кошелек, изъятый у Швачкина, предъявили на опознание жене потерпевшего — Клавдии Чернявской, и она без колебаний опознала его среди двух других.　

Швачкин вначале оправдывался. «И стержень, и кошелек нашел», — твердил он. Ему не верили. Следователь,