задумчивости в сугробы, останавливался у замерзших березок и тихо гладил их глянцевую кору. Дед следил за ним из окна и тоже о чем-то думал. Под вечер надумал: достал сахар, дрожжи, поставил бражку и привел в готовность аппарат.
Через три дня готовы были три бутыли дрожжевого зелья.
Дед подмел избу, вымыл окна изнутри, только тозовку через форточку выкинул: мол, настреляй куропачей. Когда Санька вернулся с добычей, в жилье было чисто, а баня накалилась так, что жар чувствовался снаружи сквозь бревна.
Попарились, помылись. Дед, страшно крича, валялся в снегу. Когда стемнело, все трое сидели за столом, заставленным банками, бутылками и гранеными стаканчиками.
— Ну! — сказал дед.
Выпили, закусили. Санька с Кириллом молча ждали — ясно было, что дед затеял праздник неспроста. Наконец он заговорил:
— Думать надо о весне, ребятки. Пойдет вода, зальет землянку. Я с Санькой говорил насчет того, чтобы перебраться ко мне. Он — всей душой. Теперь — как ты, Кирилл?
Кирилл молчал.
— Скажу прямо, птичка ты не нашего лесу, — продолжал дед тише. — Ловить тебе здесь некого. И в хатоне втроем будет тесно. Конечно, если согласишься, сделаем пристройку, я тебя с товарищем разлучать не хочу, друзья в жизни — дело редкое, ими пробросаешься… И от писанины ты вроде отстал, хозяйством интересуешься. Словом, думай сам.
— А куда ему податься — в случае чего? — спросил Санька.
— Земля большая. Есть такой способ: весной иди в экспедицию, там люди позарез нужны, скажи — документы украли. Отдел кадров тебе на скоростях трудовую выпишет, отработаешь сезон — один документ на руках. А там тихим манером и паспорт получишь — сперва временный, после…
— Я скажу, когда уйду, — оборвал Кирилл деда.
— Да я не гоню. До весны далеко. Ребята бы хорошие, зла я от вас не видел, так что ежели пристройку делать…
— Я подумаю.
— Давай, думай, не торопись. Ну, держи, Саня. Держи и ты, Кирилл. С весной вас. У меня на родине сейчас весна…
Санька выпил и спросил:
— А где твоя родина, дядя Павел?
— Ой, далеко! — завздыхал дед. — Ой, отсюдова не видно. Туда только утки дорогу знают. А я уже забыл. Я все-о забыл, ребятки!
Смеялся дед, качался на лавке, подливал в стаканы. Кирилл навалился на стол, спросил:
— Что же мне делать, дедушка? Ты посоветуй.
— Я — плохой советчик. Ты другого спроси.
— Дед, а слава нужна человеку? Известность — а?
— Эк куда тебя… Тебе теперь тихо сидеть надо, уши прижал — и сиди. Слава. Без нее теплее.
— А чтобы писателем стать настоящим — можно уши высунуть?
— Твое дело. Человек человеку не указчик, ты это запомни. Я тебе посоветую, ты после изматеришь меня за неправильный совет. Ты спроси…
Дед замолчал. Кирилл, подождав, напомнил:
— Кого?
— Душу свою, больше некого, — невнятно ответил дед.
— Душу? Ты же сам говорил, что душа у меня — сама по себе гуляет, а я…
— Ничего, спроси, теперь можно. — Дед вдруг поднял нос и понюхал: — Куропачи твои белые запеклись, Саня. Загляни-ка в печку, у меня сил нет. Люблю зимнюю куропатку — нежирная, в самую меру.
Кирилл отбросил табуретку и вышел.
Дед верно сказал — за один день случился перелом погоды с зимы на весну. Исчезла морозная сухость, потянуло свежей влагой. Скоро запоют последние предвесенние вьюги — предвестницы воскресения деревьев и рек. Только постояв на ветру, Кирилл почувствовал, что в тайге еще очень холодно — не тело, душа одна чувствовала весну. В тихом свете из окна хатона сверкали, как железные, гладкие сугробы и ломкие прутья молодой березки. По ту сторону стекла осталось тепло, безопасность, привычный покой. По эту — только неясные предчувствия весны да сверкающий холод.
Остаться здесь или уйти, затеряться среди людей, как среди деревьев, чтобы они многочисленностью своей, поступками, голосами, работой скрыли в чащах городов его, беглого спекулянта; притвориться мертвым, забыть свое имя, жизнь протянуть в осторожной тишине, в безвестности дождаться тихой смерти; писать и жечь написанное, боясь словом выдать себя, или совсем не писать, держать в себе, озлобляться, маяться. Это ли жизнь, ради которой стоило бегать от охраны, бояться, мучиться над липовым дневником? Не испытать, ни разу больше не испытать того ясного, уверенного счастья, когда знаешь, что не для себя одного пишешь, что делаешь единственное твое, главнейшее в жизни дело…
Можно иначе — выйти и сказать: ребята, я тот самый, помните? Товарищ мой действительно погиб, нет больше Саньки, а я вот — жив. Делайте теперь со мной что хотите, только дайте тетрадь и карандаш — дешевую тетрадь и карандаш за три копейки. Больше мне ничего не надо.
Что ответят они?
Что ответят они — никто не знает. Не дав Кириллу додумать, на крыльцо вышел Санька, задымил дедовой махрой, сказал ненормальным голосом:
— Кирилл! Ты не думай, я тебя не брошу. Мы до самой весны будем в землянке жить.
— Саня, а ты что скажешь — мне уходить?
— Оставайся. Дед обещал пристройку…
— Нет, не понимаешь ты меня, Саня!
Санька молча покурил. Влажный ветер поволок наискосок в темное небо струйку дыма.
— Гляди тогда сам, — сказал Санька и вернулся в теплый хатон.
Кирилл ушел в землянку, лег, но хмельной сон его был беспокоен и временами — страшен. Всю ночь он разговаривал то с собой, то с дедом, то со многими людьми. И люди были, как старые деревья, и кивали, и качали пушистыми вершинами, и он не знал, что хотят они ответить ему.
8
На исходе третьего дня пути Кирилл подходил к поселку. Дед с Санькой два дня провожали его, по очереди садясь на кобылу. Без них Кирилл давно сбился бы с дедовой непонятной тропы. Последнюю ночь вместе спали в шалаше, оборудованном дедом для отдыха по пути в поселок. Утром расстались.
На прощанье дед дал Кириллу денег, хлеба, жареную куропатку и объяснил:
— В поселке уже экспедиция стоит. Народ временный съезжается со всех концов, никого не знает, сам начальник милиции разбираться перестал. Им срочно люди нужны — вертолеты простаивают, надо людей скорей в тайгу загонять. Иди прямо к начальнику без страху. Да не сбейся: перед самым райсоветом тропа кончается, а в обход домов дорога идет. Это дорога в город.
— А в городе, — вставил Санька, — милиции больше, чем в целом районе. Небось в редакцию свою не побежишь прятаться — они не спрячут.
— Хе-хе-хе, — засмеялся дед и потянул кобылу за веревочный повод.
Тропа пошла под уклон. Открылась широкая пойма реки. На другом берегу — каменистом, обрывистом, недоступном для паводков — жили люди. Кирилл спустился на лед и побежал, обходя трещины и мокрые места, торопясь пересечь открытое пространство.
Под обрывом он
