есть мое единственное счастье, мог бы подумать Кирилл, но ему некогда было думать — строки звали его за собой, заставляли думать о другом. Последние строки, отточенные, как карандаш, самым острым самодельным ножом…
А наутро, двадцатого сентября, когда выпал первый снег и на белой земле листки голубики вспыхнули в последний раз одиноко и изумленно, Кирилл по мокрым кустам пробрался в хатон к деду с тощей тетрадкой в руке. Санька тушил сухую капусту, дед разделывал рябчика, и, пока они занимались такими делами, он прочел им свой дневник.
Чем дальше он читал, тем сильнее дрожали у него руки и челюсть, словно взамен тепла, уходящего вместе со словами, наполнял его холод цепенеющей под снегом тайги. Дед плеснул ему теплой водички. Кирилл глотнул и тихо дочитал последнюю страницу.
— И это все? — удивился Санька. — И над этой ксивой ты сидел два месяца?
— Разве дело в количестве?
Санька помыслил и согласился:
— Конечно, натурально описано. Может, и поверят.
Дед во время чтения порезался, а когда Кирилл кончил, от избытка чувств отрубил рябчику голову и закричал:
— Кирилка, стой, это же про вас с Санькой!
— Про нас. А что?
— Дак как же… Вы и впрямь через Улахан-Хаан плыть надумали?
— Может быть, — вставил Санька, скорчив постную рожу.
Дед заговорил быстро, убежденно:
— Ребята, это ни к чему. Это очень глупо даже. Вы перезимуйте у меня, а к весне подадитесь. С голоду — это ты, Кирилка, врешь, — с голоду вы у меня не подохнете. Опять — погоня: какая к лешему погоня, об вас давно забыли! А через Улахан плыть — смерть.
Кирилл победно взглянул на изумленного Саньку. Тот захохотал, довольный, и изложил деду их план. Дед облегченно вздохнул:
— Давай пожрем тогда, ребята. Чайку запарим со свежим вареньем… Ах, прохвост! Санька, это точно не ты придумал, это только городские такие жулики.
— Теперь — вопрос, — задумчиво произнес Санька. — Как мы эту липу туда доставим? Не ждать же в самом деле, когда ее в тайге найдут.
Кирилл молча поглаживал тетрадку.
— А если я? — спросил дед и испугался.
Кирилл, словно теперь на все наплевать, не ответил. Зато Санька, размахавшись ложкой, закричал, как это было бы в жилу, если бы старый промысловик Чижиков Павел Алексеич принес в отделение милиции найденную в лесу тетрадь и сгнившую Санькину шапку и сдал их по акту. Дескать, нашел на речной косе, где Вилюй к поселку заворачивает. Дед, стесняясь сразу идти на попятный и из любви к Саньке, обещал подумать. На следующее утро, постреливая белых куропаток, Санька окончательно уговорил его.
Через неделю дед снова поехал в поселок за мукой и огневым припасом. Там он заглянул мимоходом в отделение милиции и передал хорошо вымазанную глиной шапку и тетрадь, сильно попорченную водой.
7
Бугристой наледью застыл перекат. Осыпались лиственницы, выставив в ледяную синь голые кости. Начались морозы. Кирилл и Санька в своих подбитых ветром телогрейках все дни просиживали в землянке у гудящей печки или, выгнав на улицу Рыжика, чтобы сторожил, играли с дедом в сто одно.
Раз в неделю дед выдавал кому-нибудь (чаще — Саньке) свой старый полушубок и брал с собой промышлять соболя и белку.
Началась жестокая якутская зима. Дед редко бывал в поселке — делать там ему было нечего, — но уж если собирался, привозил оттуда кучу новостей и старые газеты.
Санька читать не привык, дед давно разучился. Газеты забирал Кирилл и по вечерам шуршал ими, как мышь, прилаживаясь к красноватым отблескам печурки. Только зря он читал их — ничего, кроме тоски да напрасных желаний, не будили в кем вести из далекого, навсегда покинутого мира.
И все же хороши были иные вечера, исполненные покоя, особенно если дед зазывал их в хатон. В огне потрескивали смолистые сучья, за дверью скулил Рыжик, над тайгой висела легкая морозная тишь. Редко-редко мела поземка или срывалась пурга. После снегопадов лаз в землянку раскапывали снаружи.
Все больше привыкал Кирилл к тихой жизни, все больше она нравилась ему. Медленно забывалась, как детская забава, возня с дневником, немножко смешной казалась эта одержимость писаниной, душа больше не просила ничего такого, отдыхала душа. Иногда во сне Кирилл еще писал и, наверное, от сердечной спазмы или иных телесных неудобств испытывал то тоску по единственному слову, то нечаянную радость. Но наступало ясное утро, дед снова звал с собою на охоту, и все подергивалось мутным ледком. В последнее время замечал Кирилл, что стала его сильно радовать каждая похвала деда за удачный выстрел, за ловко снятую шкурку, будто расположение старого промысловика открывало перед ним какие-то новые возможности. Иногда в открытую думалось, что неплохо бы остаться у деда еще на зиму, но для этого требовалось капитально переоборудовать землянку. Кирилл присматривал подходящий лес, неторопливо соображал…
Но однажды дед принес из поселка странную весть.
Будто бы на прошлой неделе, под вечер, приехал туда какой-то краевой газеты корреспондент и, не заходя в райсовет, — шасть прямо к начальнику милиции. Расскажите, говорит, о каких-нибудь происшествиях в районе, чтобы можно было написать для молодежи. Начальник — он положительный человек — говорит: у нас в милиции деяния преступные, вряд ли они для вашей газеты подойдут. Корреспондент, настырный такой, отвечает: ничего. Нам виднее. Ладно. Начинает начальник говорить.
Прежде всего, говорит, на фене общего выполнения плана по пушнине и выхода района на третье место по качеству белки у нас в отдельных случаях, извините, водку жрут. И на этой почве ходят по улицам, оря песни. Мы пресекаем.
Корреспондент плечами пожимает — подумаешь, мол.
Потом, говорит начальник, ввиду недостатков работы с молодежью в клубе случаются легкие драки. Мы это тоже пресекаем.
Корреспондент говорит: наплевать.
Еще, говорит, рассердившись, начальник, у нас вчера в семнадцать тридцать приемщика пушнины Косова один промысловик зарезать обещался. За неправильное определение сорта соболя. Можете фамилию записать.
— Зарезал? — спрашивает корреспондент.
— Не дали.
— Так чего же записывать? Вы бы подкинули что посмешнее. Чтобы поучительно было и было с кого пример брать. Хорошо бы, например, покушение на безопасность дружинника. Вот в соседнем районе…
— Черт с вами, — говорит начальник. — Пейте мою кровь. Вот человеческий документ. Старый промысловик Павел Алексеич Чижиков осенью в глухой тайге нашел эту тетрадь и шапку… Шапку вам показать?
Но корреспондент, глянув на первую страницу, от шапки отказался и попросил только рассказать, что к чему. Начальник вызвал оперуполномоченного, который занимался этим делом, а сам сбежал, соврав, будто на происшествие незначительной пьянки. И будто бы — так говорят люди и приемщик пушнины Косов — оперуполномоченный твердо
