зря сняли в такой глуши, просчитались малость, не учли, что если какая беда…
Нужно было подумать о другом, отвлечь себя от этого.
Она повесила сумку на крючок, стала у открытого окна; посвежело, вечерело, запах был степной, предвечерний, изумительный.
Она подумала о Частухине, усмехнулась, погрустнела: о нем смешно и грустно было думать.
Конечно, мальчишка. Конечно, инженер милостью божией.
Она подумала, что это не по-хозяйски, если с высоких позиций, — держать такого инженера на комбинате, где ему негде развернуться. Экспериментальный цех? Это да. Но этого мало.
«Уйдет, сбежит, — подумала она, — не удержу, и надо ли? Мы все, хозяйственники, — эгоисты, скопидомы, тащим друг у друга из-под носа дефицит, рабочую силу, ценные кадры, копим, зачисляем сверх штата, набираем сверх нормы, складируем, прячем — авось пригодится. Частухин пригодился».
День был не из веселеньких и, независимо от небесной голубизны, окрашен соответственно в невеселые тона, но все же было светлое пятно — Частухин. «Моя симпатия», — подумала она. Лед? Уж ей-то видно было, что он как ни крепится, а тает и выбивается из сил, чтобы не показать этого.
Довольно редкий экземпляр.
Тревожное предчувствие, однако, напоминало о себе.
Когда, торопясь, неровно дыша, страшась этого предчувствия, спотыкаясь о кочки, шла ближней дорогой от станции к даче, уже стемнело, пахло не степью, а сосной, справа и слева светились клетчатые оконца дачных домиков.
Калитка была не заперта, залаял хозяйский пес, откликнулись, как на призыв, соседские, она взбежала на веранду, отдышалась, увидела свекровь, погруженную в чтение, за дачным столиком, с тарелкой черешен на коленях; розовые косточки влажной горкой лежали в блюдечке. Блюдечко это, с косточками, почему-то послужило добрым знаком — именно оно.
— Тоня, вы меня поражаете, — сказала свекровь. — С чего бы девочке болеть? По-моему, ей созданы благоприятные условия. У нас режим. Спит.
Невестка ничего не сказала, на цыпочках прошла в комнату, постояла, затаив дыхание, у кроватки. Было полутемно, слабый свет падал с веранды, Милочка спала спокойно, хорошо. В полутьме, во сне, личико ее было совсем детское, округлое, приятное и даже казалось миловидным. Но это потому, что в полутьме.
— Вы, Тоня, как хотите, а я не аплодирую ни Павлику, ни тем друзьям в кавычках, которые туда его ангажировали, — говорила свекровь, потчуя невестку здешней, на диво крупной и сладкой клубникой с грядки. — Я не сахарю. Так натуральней. И аромат! Вкусно, не правда ли? Это у Павлика очередная авантюра, — покачала она головой. — Медикам, как раньше попам, нужно держаться своего прихода, поднимать репутацию среди прихожан. Врач-гастролер не внушает мне доверия. Вы меня поразили, Тоня, своим согласием на его гастроли.
— Это не гастроли, — сказала невестка. — А если он представил вам это так, то он солгал.
В свое время свекровь была хористкой в опере, гордилась принадлежностью к театральному миру и, несмотря на некоторую возрастную апатичность, иногда пускала в ход мимику и жесты, заимствованные из оперной практики.
— Как? Не может быть!
— У вашего сына, — сказала невестка, — есть одна прелестная черта, кстати, удобная в жизни: сглаживать острые углы.
— Тоня! Я вас понимаю! — по оперным канонам старательно, всем своим видом свекровь изобразила глубокую скорбь. — Я вас понимаю как женщина, но для меня это так неожиданно!
Некоторое время она была замужем за главным режиссером, что, однако, не вывело ее на сольные роли.
Всех Муравьевых природа хоть чем-нибудь одарила; у Павла в роду никто не блистал талантами.
— Благодарю вас за понимание, — сказала невестка, — но у меня трудный день. И в этой электричке я устаю больше, чем на работе. Где вы мне постелете?
Она была всегда холодна со свекровью — мстила за мать, а нынче мстила жестоко, в открытую, оборвав разговор, который, вероятно, был очень нужен свекрови, — если не ради успокоения, то хотя бы ради самого разговора.
Она вышла за ворота, закурила.
Стояли самые длинные дни в году, стемнело давно, и все же не совсем, небо, темно-синее над головой, было сиреневым вдали. На этом белесом фоне четко чернела гряда волнистых ветел, и доносились дуновения сырой прохлады и неистовое лягушачье кваканье. Там была река.
В прошлом году загорали, купались с Милочкой, с Олегом — тогда были вместе.
«Годы наслаиваются, — подумала она, — каждый год со своим цветом и запахом; время — пирог, годы — начинка; тесто, однако, черствеет, и годы, уходя, теряют свое лицо, отслаиваются целыми кусками; давние слои уже бесцветны и ничем не пахнут, это цветы гербария, к ним прикасаться нету желания; волнует лишь то, что еще не зачерствело, не высохло; о чем же говорить со свекровью? «Ах, какой смышленый был Павлик ребенком, какой наблюдательный! В первый раз привели его в оперу, сидел у тетки на коленях, давали «Аиду», раздвинулся занавес, в женской толпе на сцене сразу приметил, — рассказывала свекровь, — крикнул из зала, когда смолкла музыка: «Мама!»
С Павлом семейная жизнь разладилась сама собой, без крупных ссор, без острых противоречий, хотя к этому шло, и надо было принимать срочные меры, но мер таких ни он, ни она не приняли.
«Ему недоставало не только таланта в работе, но и смелости, — подумала она, — впрочем, то и другое из одного ряда».
Разумеется, она могла бы похлопотать за него, перевести куда-нибудь, закрыть глаза на принципы, в свое время были такие возможности, но время было упущено, а после скандала с квартирой, с особнячком, возможностей тех уже не было.
Ездили с Милочкой, с Олегом на Рижское взморье, дети — вечная забота; не находилось ни минуты, чтобы подумать о себе, о своих отношениях с Павлом, и месяц промелькнул, в поезде возникла горечь: не так нужно было с детьми, иначе; и вспомнила, как, не сдержавшись, в сердцах, крепко и больно отшлепала Милочку, накричала на Олега, а Милочке, оказывается, нездоровилось, была с температурой, оттого и капризничала, и следовало извиниться, что ли, загладить как-то свою вину, но не получилось.
«Нет, нельзя так, — подумала она, — это же мои, единственные».
Такой сильной на работе, такой властной чувствовала она себя и — такой слабой, безвластной с детьми. Воевать, приказывать, убеждать, организовывать — всякий день на пределе, это же нервы, колоссальная затрата энергии; еще и дома война? Еще и с детьми? «Нет, не могу, — подумала она, — я вынуждена передоверять детей свекрови, для меня они моя душевная разрядка, а не война».
Она говорила Милочке: «Делай так!» Учила. Как еще учить? Изо дня в день? Она учила изо дня в день. «Делай так». А Милочка делала по-своему, изо дня в день.
Когда родился Олег, залепетал, стал на ножки, задумано было воспитывать его по
