подошьешь...
Стражники стали с особым вниманием следить за быв. шей корчмой. Тогда хлопцы перебрались в гумно к Владику Салвесеву. Гумно стояло в отдалении от хаты, почти что Е поле: с одной стороны Концеволоки, с другой — Залесье. Хлопцы сделали потайной выход-подкоп под стеной гумщ и засыпали его соломенной сечкой. Если что, дверь открывать не надо — шусть в яму, разгреб сечку и дуй на Залесье. Салвесь поставил в гумне бочку свекольного квасу: и жажду хлопцам прогнать, и — повод ходить в гумно.
Стражники заметили, что хлопцы перестали собираться в корчме. Один из них как-то остановил маленькую Маню и спрашивает:
— Где это ваш Костик подевался?
— Поехал с дядькой Антосем сено косить,— ответила девочка в точности так, как ее учили старшие.
Вечером Маня передала брату разговор со стражником.
— Эх, подстерег бы кого-нибудь из них в лесу да колом промеж ушей,— сказал не то в шутку, не то всерьез Кастусь.
Через день все тот же стражник снова сует нос в корчму
— Ты чего к нам ходишь? — строго приступилась к нему Маня.— Брат сказал, что подстережет тебя в лесу и колом ребра пересчитает...
— Хе-хе-хе! — расплылся стражник.— А я тебе конфет принес... Скажи-ка, какие ты песни знаешь?
— «Марсильянку» знаю...
— А как она начинается?
— Как? Счас вспомню,— ответила малышка и затянула:
Реве та стогне Днепр широкий...
— А еще?
— Еще знаю такую песню:
Развялося стражнікоў,
Як якой жывёлы,
Ад іх плешак і шнуроў
Чырванеюць сёлы...
Легко представить, что творилось в хате, когда Маня похвастала, как она во второй раз беседовала со стражником! Малышка не поняла, над чем смеются, заплакала, а Кастусь прижал ее к себе и поцеловал в лобик:
— Милая ты моя сестричка! Молодчина! Так им, собакам, и надо! Славно врезала!,. А больше ничего не творила? Нет? Ну вот и хорошо...
Однако стражники выследили, где собираются учителя. Как-то хлопцы пришли в хату перекусить. Едва сели за стол — вбегает Салвесь:
— Стражники уже возле Замка! Сюда идут!
Учителя скорее в огород, оттуда в коноплю — только их и видели... Стражники долго перетряхивали в гумне солому, швыряли с места на место постилки, нашли и прихватили с собою несколько книг. Благо Сымон, когда уходили, догадался сунуть все крамольные брошюры под застрешек. Но Владика Салвесева вскоре все же арестовали и увезли в Минск.
Кастусь с Сымоном еще долго прятались то в погребе Скоробогатых на Дворной улице, то в Паласенском лесу, то в лугах. Потом Сымон получил назначение и уехал к месту службы. Стали разъезжаться и остальные учителя. Еще немного погодя привелось и Кастусю собираться в дорогу: пришло предписание 12 августа 1907 года явиться в Минск на следствие по делу об учительском съезде. Хотел сперва не поехать, несмотря на то, что в повестке была приписка: «В случае неявки вы будете арестованы и доставлены по этапу». Мать рассудила по-своему:
— Сыночек, гордого и непокорного даже бог с неба спихивает... А прятаться — кладка хлипкая, ненадежная... Если б хотели арестовать, подстерегли бы тебя и схватили, как Владика. А коли так зовут, то надо ехать...
«Осади назад!»
— Чтобы открыть редакцию, не так много и нужно. Есть у тебя двенадцать унций молодого энтузиазма, да еще квартира в городе, да примус, чайник, два стакана, да плюс администратор — вот и все, что требуется. Правда, забыл сказать, что администратор должен быть также секретарем, сторожем и уметь стряпать. Ну и вдобавок нужно, чтобы его кормили и одевали родители или супруга, потому как у нас платить ему нечем,— весело хохотал, излагая кому-то условия работы в белорусской газете, ее редактор Александр Никитович Власов.
Перегородка дощатая, только поклеена выцветшими обоями, и Кастусю все хорошо слышно.
Вот уже третий месяц, как он тащит нелегкое редакционное ярмо. На его плечах вся, считай, черновая работа. Он тешет и строгает суковатые, неумелые стихи, крутит так этак, правит статьи и рассказы, сокращает их, при нужде переводит. В его обязанности входит и работа с письмами — наиболее интересные отобрать для газеты, а на остальные ответить. Вся плата за это — обед в дешевой столовке, чай который день-деньской греется на примусе, и надежда поступить учиться в Краковский университет. В редакции Кастусь не только днюет, но и ночует. В прямом и переносном смыслах. Правда, вечером он еще ходит на частные уроки, чтобы хоть что-нибудь заработать. Но на долю свою не пеняет: через номер-два в газете печатаются его стихотворения и рассказы. Теперь он сам придумывает себе псевдонимы: Петрусь Дягиль, Тарас Гуща, Ганна Крум... Чтобы не так бросалось в глаза, что очень уж часто печатается Якуб Колас.
Он хорошо сделал, что внял словам матери, не стал прятаться, а поехал в Минск на допрос. Жандармский ротмистр больше интересовался его почерком, чем учительским съездом. Напрашивался вопрос: «А что, если к нему попали их рукописные листовки?» Правда, одно обстоятельство не могло не радовать Кастуся: в уездном жандармском управлении ему выдали официальный вид на жительство в Вильно и иных местах Северо-Западного края. Значит, его не считают таким уж преступником, коль разрешают жить и работать даже в городе, где находится резиденция самого генерал-губернатора. Появилась надежда, что вообще все судебное дело о съезде в Миколаевщине будет прекращено. Тогда ура! Этакая гора свалится с его плеч...
Кастусь еще весной приезжал в Вильно, но долго не засиделся в редакции. Ночью пришли городовые, перетрясли его манатки и велели, чтобы через три дня его и духу не было. Теперь можно вести себя смело, ни один черт не прицепится. Не беда, что с деньгами худо, зато на сердце веселее...
За перегородкой слышатся женские голоса и громкий, жизнерадостный смех редактора. Кастусь никак не может взять в толк: то ли характер такой у человека, то ли он так умеет держать себя на людях. Дверь отворяется, и на пороге возникает сам Александр Никитович. Он высок ростом, в поношенном бостоновом костюме, из-под жилетки виднеется модный галстук. На красивом лице с лихо закрученными усами — доброжелательная улыбка:
— Прошу, прошу, Елизавета Андреевна, и вы, Александра Георгиевна, проходите... Тут у нас сидит сам Якуб Колас. Он не только стихи пишет, но и чужие приглаживает...
Входят две миловидные девушки, по виду — учительницы или курсистки. Кастусь поспешно встает, приносит из редакторского кабинета стулья, предлагает девушкам сесть.
— Я крестный отец Якуба
