папахой, прокричал:
— Почему хлебороб должен всем и все давать? А кто ему что-нибудь даст?
Ближе к столу раздались женские голоса:
— Где мануфактура, соль, мыло?
— Весна идет, а кто мне даст семена, чтобы засеять землю? Кто? Скажите, люди добрые!
Военный дал людям выкричаться и спокойно продолжал:
— Советская власть дала вам землю, даст мануфактуру, соль, керосин, мыло, плуги и все, что требуется для ведения хозяйства. Правда, для этого нужно некоторое время. А сейчас вы должны помочь революции, ибо революция эта свершалась для вас, для вашего блага...
Потом говорил Поляков. Его выступление было коротким, но в точку: он знал всех сельчан и сразу принялся раскладывать на лопатки кулаков, спекулянтов и самогонщиков
Сход закончился поздно, но не сказать, чтобы безрезультатно: был составлен список, по которому жители Малых Крюков обязывались в течение трех дней сдать 57 пудов хлеба, 20 пудов сена. Не много, но и не мало, если учесть, что в окна стучалась весна, первая весна после революции.
— Пошли ко мне,— пригласил после схода Константин Михайлович Полякова и военного,— перекусим малость. Есть хлеб, соль, цыбуля...
Когда крестьяне разошлись, он растопил плиту, поставил чайник и обратился к гостям:
— Прошу раздеваться.
Достал хлеб, поставил блюдечко с солью, положил по большой луковице на брата. Ужин не роскошный, но жить можно! Перед тем как вскипела вода, сыпнул в чайник сушеных яблок: они заменяли ему и заварку, и сахар.
Поляков познакомил Константина Михайловича с военным. Это был Николай Иванович Винокуров, посланный Обоянским уездным Советом в помощь властям Бобрышовской волости с заданием собрать пшеницу и фураж для воинских частей, сдерживавших немцев под Обоянью и Ржаво.
Когда выпили по чашке чаю с яблоками, Винокуров вспомнил: у него в полевой сумке имеется изрядный кусок сахару. Константин Михайлович еще раз поставил чайник, а гости стали колоть твердый, как камень, слегка обвалявшийся в сумке сахар. Пока суть да дело, разговор зашел о деревне Большие Крюки, куда собирался завтра Винокуров: там тоже надо было провести сход.
— У церкви в Больших Крюках на вербное воскресенье поймали немецкого шпиона,— рассказывал Николай Иванович.— Да вместо того, чтобы передать в штаб, взяли, чудаки, и расстреляли там, на месте. Приехал из Харькова перед самым наступлением немцев на Обоянь и несколько дней жил у своей бабки в Яковлевке.
— Неужели?! — чуть не выронил чайник учитель.— Неужели Петрусь Клочков был немецким шпионом? Не верю! Ни за что не поверю!
— Вы его знали, Константин Михайлович? — спросил Винокуров, заглядывая в свою записную книжечку.— Верно, Клочков...
— Знал. Дважды видел и никогда не поверю, чтобы он был шпионом... Бедный юноша бежал от немцев из Харькова, и вот на тебе... Как это могло случиться?
— Мне поручено расследовать,— ответил Винокуров.— Проведу сход в Больших Крюках и — в Яковлевку. Мне самому тут кое-что неясно...
В ту ночь Константин Михайлович долго не мог уснуть: перед глазами, как живой, стоял студент Клочков в черной форменной шинели.
Весна и лето 1918 года
Уезжая из Малых Крюков, он брал с собою все свое имущество: постель, книги и даже посуду. Последнее навело Сергея Логвинова на естественный вопрос:
— Больше не приедете к нам?
— А кто его знает,— чистосердечно ответил Константин Михайлович.— До занятий, Сергей, целых пять месяцев — много времени. Может, приеду к вам, может, назначат в другую школу. А лучше бы — домой. Бывай, Сережа! Счастья тебе в жизни!
Он окинул взглядом опустевшую комнату и ощутил ту же пустоту на душе. И пожил-то тут всего ничего, а, признаться, привык, жаль расставаться, словно оставляет частицу своей души в этой глухой деревне, которая, казалось бы, ничем особенным не задела его за живое. Останется в памяти разве только тем, что здесь по вечерам хорошо писались новые главы пятой части «Сымона-музыкі».
В мае 1918 года учитель Мицкевич числился в отпуске и торчал в Обояни, отдавшись хозяйственным заботам. По договоренности с владельцем дома, где квартировал с семьею, он вскопал грядки под лук, морковь и огурцы, посадил картошку. Огород принес Константину Михайловичу немалые хлопоты: грядки пришлось поливать и поливать.
Обычно, как рассказывали местные старожилы, во второй половине или к концу апреля небо над Обоянью подымалось высоко, теплынь и солнце брали свое, еще до наступления мая зеленели деревья. Потом весело и дружно цвели сады, почти весь май город стоял в бело-розовом наряде. Не успеют отцвести вишни и сливы, как занимаются яблони и груши, потом сирень, чуть позже в воздухе запахнет акацией. А в это время на городских окраинах и в диких оврагах, заросших лещиной и смородиной, всю ночь выводят трели знаменитые курские соловьи. Им вторят с болотистых лугов и речных плесов весенними голосами лягушки. Днем тепло, а к вечеру дыхание Балтики дойдет и до курских краев, и хоть изредка, да накатит гроза с громом и молниями, с резким холодным ветром. После такого дождя все в природе ликует и оживает с утроенной силой...
Тогда же, весной 1918 года, на Курщине как-то внезапно установилась жара. Едва-едва успели под Обоянью отсеяться с яровыми, а в бывших помещичьих хозяйствах при сахарных заводах бросить в землю семена свеклы, как повеяло сушью. Сейчас нужен бы спорый майский дождь, а на него ни намека. С самого утра и до вечера в небе ни облачка, не дохнет ветер, а жаркое солнце печет по-летнему упорно и безжалостно. Изредка выпадали дни с восточным ветерком на рассвете, но он, этот ветерок, не приносил свежести и прохлады, а еще сильнее иссушал землю.
Свой трудовой день Константин Михайлович начинал обычно с того, что, сходив несколько раз с ведрами к колодцу, наполнял две большие дубовые бочки — пусть вода согреется за день. Ближе к вечеру он со своим главным помощником Данилкой занимался поливкой. Сегодня поливали грядки, завтра — картошку, на третий день — яблони. Потом все сначала. Дождя не было и не было, а солнце не грело, а палило, палило день-деньской. Поэтому вскоре понадобилось два полива в день: утром и под вечер.
Мария Дмитриевна пыталась урезонить мужа: не надо так лезть из кожи, дождь пойдет. Тот отвечал, что эта небольшая физическая нагрузка как раз кстати после сидения за столом.
И в самом деле, Константин Михайлович целые дни проводил над рукописью «Сымона-музыкі»: правил написанное, нещадно кроил, переделывал, порою переписывал целые куски наново.
