Особенно много хлопот было с четвертой главой пятой части. Не давалась она, и все тут! Писал о старой ворожее Аршуле, а видел перед собою Баландиху. Давно ее нет на этом свете, а все стоит, как живая, перед глазами. Долго будут дети помнить ее врачевание, а взрослые — малопонятные слова заговоров.
Шлифуя главу, поэт, как всегда, переносился мыслью на родину, видел перед собою Миколаевщину, мать, дядьку Антося. Все это — на берегу Немана. Эх, самому бы туда хоть на денек! Пройтись по прибрежному песочку, подышать неманским воздухом, настоянным на травах, цветах и смородине, броситься в реку у Высокого берега. И лето там у нас не такое, как здесь, нет этой жары, чаще идут дожди. И сами собою просились в поэму строки о родных местах:
Лета сілу набірала
I буйныя каласы
Шчыра хлебам напаўняла
I на радаець пчолкам дбала
Мёдам грэчку налівала,
Срэбро кідала ў аўсы...
Константин Михайлович пребывал в глубокой задумчивости, когда в комнату заглянула жена с Юркой на руках а за нею прибежал Данилка.
— Тата! Тата! Пошли на речку,— стал просить старший.
— Пошли,— неожиданно для самого себя согласился отец.
— Только не задерживайтесь там,— дала наказ Мария Дмитриевна.— Смотри, Кастусь, чтобы Даник не перегрелся на солнце.
Что тут собираться? Данилка надел кепку, а отец взял постилку, полотенце и мыло. До Белгородской шли напрямик, а там свернули к мосту через Псел. По обе стороны от моста прямо кишело. Голые дети носились по берегу или бултыхались в воде, кричали, обдавали друг дружку. Стоял такой гам, что хоть уши затыкай.
Константин Михайлович отошел от моста в укромное местечко, разделся в кустах и — в воду. Бодрящий приятный холодок прошелся по телу, освежил голову, руки сами сделали первый гребок, и он поплыл легко и быстро. На середине реки повернул и пошел вместе с течением, работая руками и ногами.
Потом они вдвоем лежали на постилке, и Константин Михайлович рассказывал сыну про Неман. Далеко он, Неман, и совсем не похож на этот мутный Псел. Неман — диво земное, и вода в нем чистая, как слеза, дно песчаное, на берегу не песок — золото. А рыбы сколько! И какой!
Под настроение он вообще охотно вспоминал то, что было дорого его сердцу, что переносило в родные края, в беззаботное детство. С высоты прожитого та далекая пора казалась такой милой, радостной и счастливой, что порою думалось: это какой-то чудесный сон. И там, в этой сказке, был не он, не маленький Костик, а кто-то другой, и этот другой давно-давно рассказал сказку ему, она отложилась в его памяти. И только. Но бывали и такие дни, когда все далекое и пережитое вставало вдруг перед глазами, в памяти и сознании так ярко и живо, словно было все это только вчера. И тогда он видел перед собою отца, мать, дядьку Антося, братьев Владика и Алеся, сестричек, видел Неман, грибные боровины в Паласенеком лесу, Бервенец... Такой день выдался и сегодня.
Вернулись отец с сыном домой под вечер, когда уже крепко захотели есть. На столе их дожидался чугунок картошки.
Константин Михайлович ел и приговаривал:
— Сегодня у нас не бульбочка, а сущий бормотун.
— А что это еще такое — бормотун? — спросила жена.
— Бормотун — философское яство,— лукаво улыбаясь, разъяснил Константин Михайлович.— Надо насушить льда, ветра наскрести, комариного сала натопить, все смешать и запарить ночью в берестяном горшке на солнечных лучах. Это и будет бормотун...
В тот вечер с какой-то юношеской одержимостью Константин Михайлович работал над «Сымонам-музыкай». В открытое окно веяло сухим ветерком, а далеко на западе, в стороне Суджи, сверкали молнии. Кажется, наконец поворачивало на дождь...
Константин Михайлович знал за собою одну особенность: творческий подъем у него сменялся, бывало, внезапно такой апатией, что ничего не хотелось делать — ни читать, ни писать, ни пить, ни есть. Тоска и грусть по родным, по друзьям, по пережитому, острое ощущение одиночества, боль и бессилие брали в полон его душу и сердце. Хотелось пойти куда-нибудь на люди, слушать веселую музыку или бесшабашную песню, чтобы заглушить стон изнуряющей тревоги. Тяжелое уныние и дикая горечь терпким комком, кажется, душили онемевшие чувства, разливались по всему телу, сковывали безысходностью все его существо, и тогда было одно спасение — вырваться силком из этих пут, из чужих, враждебных углов.
В последний раз это тягостное ощущение Константин Михайлович испытал в Карпатах, когда гнетущие минуты перерастали, видимо, в болезнь легких. Это где-то в его душе смутно гудели колокола тревоги. Схожая с тою волна накатила нынешней весной, прошла, а в начале лета колокола снова ожили. И теперь он, зная о своей болезни, хотел это состояние вязкой тоски отогнать встречей с добрым другом, выложить ему наболевшее. Но где они, друзья? Далеко-далеко, на самом краю света. Оставалось написать письмо. Только кому?
Как-то, перебирая свои рукописи, Константин Михайлович наткнулся на письмо дядьки Язепа, в нем был смоленский адрес Янки Купалы. Вот бы с кем повидаться сейчас, как когда-то в Смольне! Всего-то ночь тогда проговорили Кастусь почувствовал себя сильным и окрыленным надолго.
«Весной 1915 года я покинул родные берега дорогой мне Беларуси, выехал в Московскую губернию. Пробыл там несколько дней в школе, и меня забрали в солдаты. С позиций приехал в Обоянь, где жила моя семья, больным человеком»,— начал он описывать свою жизнь Янке Купале.
Перечитал начало, отложил ручку. Сухо! Но нельзя же без этих общих сведений. Купала ведь не знает, как и почему он попал сюда, на Курщину...
«Браток мой милый! Случалось ли тебе отстать где-нибудь на железнодорожной станции, ждать поезда? Вот в таком положении чувствую сейчас себя я, где бы ни находился. Все жду, когда же наступит возможность снова очутиться среди своих. Болит моя душа по Беларуси. Чувствуешь ли, братка, как тяжко жить на чужбине? Мне часто приходит на память наш тихий, молчаливый, но мягкий сердцем и добрый душою белорус...»
Он собрался с мыслями и продолжал:
«Начиная с нового года, я утратил все связи с родным краем... Что же там делается? Ты живешь ближе к нему, должен больше знать, чем я. Чувствую я, однако: бедный, бедный наш народ! И когда только дождется он просвета? Что же нам делать?.. Будить в народе самосознание...»
***
Однажды Константин Михайлович пошел в уездный отдел народного образования: надо было получить жалованье и хлебные карточки. А там ему говорят: с июня
