– Этот залог называется «средним», или иными словами – возвратный залог, в котором глаголы совершают действия сами по себе.
В безвкусных многоквартирных домах за окном редко мелькают оранжевые фонари. Голые лиственные деревья скрывают силуэты своих темных иссохших веток в темноте. Она тихо наблюдает за этим безлюдным пейзажем, потерянным лицом студента крупного телосложения и бледным запястьем преподавателя.
Эта тишина, вернувшаяся спустя двадцать лет, как и тогда, не была ни теплой, ни густой, ни яркой. До того как тишина наступила впервые, ощущения были схожие, но в этот раз казалось, будто это жизнь после смерти. Если раньше было впечатление, что ты из-под воды смотришь на поверхность, то теперь будто бы ты обратился тенью, бродящей по обгоревшей земле в окружении стен, а твоя жизнь запечатана в огромный резервуар воды, в который ты вглядываешься снаружи. Она все языки понимала на слух и могла их читать, но не могла разомкнуть свои губы и произнести звук. Переполняющая пространство еле ощутимая тишина – словно тело, лишившееся своих мышц; словно дерево с пустотой внутри ствола; словно темное пространство между метеоритами.
Двадцать лет назад она и подумать не могла, что эту тишину развеет чужой ей иностранный язык. По этой же причине она теперь изучает древнегреческий в этой частной академии, чтобы снова заговорить. Остальные ученики ее группы горели желанием читать в оригинале труды Платона, Гомера, Геродота, которые исказились вульгарным современным греческим языком, однако древнегреческая литература ее не интересовала. Если бы были занятия с еще одним неизвестным для нее языком – например, санскритом или бирманским, – она бы без колебания выбрала их.
– Например, если применить к глаголу «покупать» этот средний залог, то это будет означать, что вы что-то купили, но в конечном итоге эта вещь досталась нам. Если то же самое «провернуть» с глаголом «любить», то это значит, что, любя что-то, мы меняемся. В то время как мы бы просто сказали «убить себя», на древнегреческом слово «себя» было бы излишне, так как к глаголу «убить» просто достаточно присоединить этот средний залог. Вот так, – сказал мужчина и начал писать на доске: – Διεφθάρθαι[4].
Внимательно рассмотрев буквы на доске, она взяла в руку карандаш и записала это слово в тетрадь. У нее не получалось вобрать в себя такой строгий в правилах язык. Глаголы постоянно менялись в зависимости от формы и пола существительных, от разных времен и трех залогов. Однако вопреки ожиданиям благодаря таким точным правилам предложения получались довольно краткими. Существительные и вовсе использовать излишне. Даже порядок слов соблюдать необязательно. В одном слове помещается мужчина в третьем лице – главный субъект, – форма завершенного времени – что когда-то что-то произошло – и средний залог. В итоге это слово включает в себя целое предложение: «Как-то раз он собирался убить себя».
Когда восемь лет назад у нее родился ребенок – которого она больше не может воспитывать – и он уже начинал говорить, ей приснилось, что все языки мира были вобраны в одно слово. Она проснулась в поту: кошмар был очень реалистичным. Скомканное с невероятной плотностью и притяжением слово. В момент, когда кто-то его произнесет, оно разорвется и все поглотит, словно первобытная материя. Каждый раз, когда она, уложив капризного ребенка, ложилась спать под просачивающиеся лучи восходящего солнца, ей снилось, как заряжался огромный тяжелый кристалл этого слова, и этот образ пронизывал ее сердце в горячке, словно внезапная сосулька.
Стискивая зубы от этого холодного воспоминания, она записывает слово: διεφθάρθαι.
Крепкое и холодное, как колонна изо льда, слово. Оно не ждет, когда его соединят с другим и сформируют словосочетание, – оно предельно самобытно. Слово, которое можно произнести, только приняв твердое решение с сильной волей.
* * *
Ночь в самом разгаре.
За кварталом слышен шум трассы, разрывающий ее барабанные перепонки словно тысячи лезвий коньков.
Под светом уличного фонаря блестит магнолия – она недавно начала ронять свои изувеченные листья. Цветы на извивающихся ветках прекрасны. Кажется, если раздавить их, то повсюду распространится сладкий запах. Она шла к магнолии, вдыхая воздух весенней ночи. Порой она трогала свои щеки, чтобы убедиться, что по ним ничего не текло.
Пройдя мимо почтового ящика, переполненного налоговыми извещениями и листовками, она вставила ключ в скважину входной двери у лифта на первом этаже.
Она снова подала иск на право опеки, поэтому с надеждой искала следы присутствия своего ребенка в квартире. На книжной полке, стоящей рядом со старым тканевым диваном, лежали нетронутые со дня покупки раскраски и стояли картонные коробки, обклеенные наклейками с животными и переполненные деталями лего разных размеров.
Когда-то давно эту квартиру на нижнем этаже они купили, чтобы сын мог веселиться в свое удовольствие. Однако он совсем не любил ни кувыркаться, ни скакать. А когда она сказала ему, что в гостиной можно прыгать со скакалкой, тот в ответ он спросил: «Но разве тогда улиткам и червячкам не будет шумно?»
По сравнению со сверстниками он был миниатюрный. Когда читал про что-то страшное, температура поднималась до тридцати восьми градусов, а когда волновался – его либо тошнило, либо был понос. В семье отца он был старший внук и единственный сын. Бывший муж постоянно винил ее в том, что она была слишком чувствительной и это отрицательно отразилось на ребенке. К тому же записи врачей и психолога были не в ее пользу. Она проиграла суд по опеке, потому что мужа перевели в головной офис банка, а ее доход был не только нерегулярным, но гораздо меньшим. А теперь даже этот нестабильный заработок исчез, поэтому на третий судебный процесс денег не было.
* * *
Не сняв туфель, она присела на пороге входной двери и сняла с плеча сумку, в которой были толстый учебник, словарь по древнегреческому и плоский пенал. Она закрыла глаза, дожидаясь, пока желтый свет сенсорной лампы не погаснет. Потемнело; и она открыла глаза и посмотрела вокруг – все выглядело черным: мебель, занавески, погрузившаяся в тишину прихожая. Она стиснула зубы.
Ощущение холодной ярости в сердце потухло. Словно по венам больше не течет кровь, или лифтовая шахта, в которой больше не двигается лифт. Во рту пусто. Она проводит тыльной стороной руки по все еще сухим щекам.
«Если б только я нарисовала карту по следам от слё-о…
Если б только я выколола иглой или вымостила кровью путь, если бы выстлала тропу, по которой текли слова…»
– Но тропа эта была слишком безжалостная, – пробормотала она, снова не гортанью или языком, а местом, что было глубже.
3
Раннее лето, мне было пятнадцать лет.
Воскресная ночь – полная луна пряталась за клубящиеся облака и потом снова показывалась. Пока шел по темному коридору, я смотрел на нее. Она напоминала серебряную ложку, пятна с которой не смываются, как бы тщательно ты ее ни мыл. В один момент над облаками всплыло фиолетовое лунное гало[5], похожее на таинственный зловещий шифр.
Девятнадцатого апреля до перекрестка у Монумента от моего дома в квартале Суюри ехать было всего три остановки на автобусе, но хожу я обычно медленно, поэтому времени это занимало больше, чем если бы я воспользовался транспортом. Когда я дошел до книжного магазина на углу, в магазинчике радио и телетехники на нескольких выставленных в витрине телевизорах показывали утренние новости. Я зашел в книжный магазин. Владелец – мужчина средних лет в помятой серой футболке с подтяжками – сказал, что собирается закрываться. Я попросил всего пять минут, он согласился, и я спешно стал набирать книги с полок. Одной из них было карманное издание перевода публичной лекции Борхеса о буддизме.
