— Антонио добился больших успехов с тех пор, как поступил на работу. Я подумывал сделать его моим личным специалистом по механизированному учету. Он мог бы рассчитывать на очень достойное жалованье.
Дон Виктор Эмиро Монтеро не колебался. Он высказал тогда то, о чем сам Антонио еще не ведал, но что станет истинным призванием его жизни.
— Мистер Бартон, прошу меня извинить, но Антонио не будет ни писарем, ни секретарем. — И добавил так убежденно, будто все знал заранее: — Антонио будет врачом.
Эта уверенность, которую Антонио понял как предзнаменование только пятнадцать лет спустя, была единственным и истинным доказательством любви, которую питал к нему дон Виктор. Тому и в голову не могло прийти в тот день, когда он прочел письмо брата в своей кухне, облокотившись на раковину и глядя на стоявшего перед ним голодного мальчишку без будущего, что тот выберет такую нелегкую карьеру, как медицина, и взвалит на свои плечи ношу, какой бы сам он не вынес. Он уже подозревал, наблюдая Антонио за работой, видя его самоотверженность и силу, что юноша вполне готов принять вызов, все величие и всю глубину которых могут, наверное, постичь только дети, оставленные в младенчестве на ступеньках церкви.
И дон Виктор Эмиро сдержал слово. Он записал его в школу Эрмагораса Чавеса. Когда Антонио назвал дату своего рождения, директриса школы удивленно вскрикнула, поняв, что он впервые идет в школу в пятнадцать лет. Дон Виктор, одетый с иголочки в черный костюм, с крахмальным воротничком, затянутым галстуком-бабочкой, в круглых очочках, строго сидящих на носу, только что вручил ему банкноту из пачки, приложенной Элиасом к письму, на недельные расходы.
— Пока будешь учиться, — сказал он, — тебе не придется работать.
Хоть Антонио и был старше всех, он походил на маленького мальчика с грифельной доской в руке, цветными карандашами и полотняным пеналом, на котором Пруденсия Росарио вышила его инициалы. Поначалу признаки внутренних перемен были едва заметны. Он получал хорошие оценки, выучил алгебру и проникся таким интересом к учебе, что о механизированном учете вспоминал теперь как об ошибке прошлого. Школа развила у него вкус к знаниям, жажду познавать новое, которая уже гнездилась в нем в зачаточном состоянии. В школе она разрослась, потому что физический труд был теперь ограничен. Учеба обозначила морщины у него на лбу и сосредоточила его силы на одной цели. Он остался таким же, как прежде, настойчивым и упрямым, было в его повадке что-то от хищника, готового к прыжку, но появилась в нем и собранность одиночки, завоеванная в нелегкой борьбе и сделавшая его спокойнее. Он просиживал часами, чтобы нагнать остальных, сотню раз переписывал задание, улучшая почерк, и за всем этим тихим трудом в окружении оглушительного гвалта семейства Монтеро, укрывшись в дальней комнатке, выглядел строже. Он позволил себе поверить в новую мечту, сначала с чужой подачи, потом по убеждению, и приобрел уверенный вид, свойственный тем, кто привык добиваться поставленной цели.
Он получил образование второй ступени в федеральном колледже для мальчиков, недалеко от монастыря на площади Баральта, директором которого был доктор Хесус Энрикес Лоссада. У этой школы был девиз: post nubile Phoebus[7], «после дождя хорошая погода», выгравированный на камне в холле, и эти странные ученые звуки, столь далекие от тропической легкости, врезались в его память как слова оракула.
Наверстывая отставание, он так хорошо учился, что каждую неделю получал бесплатный билет в кинотеатр «Эль Метро». Такое соглашение заключили между собой профессор Кордова и управляющий кинотеатром, чтобы стимулировать молодежь в учебе. Билет выдавали только прошедшим общий конкурс лучших учеников окрестных школ. Каждую среду в классе господина Кордовы самые успешные ученики и ученицы вели ожесточенную битву, состязаясь в орфографии и математике, и единственным ее результатом, помимо углубленного знания фильмов 1930-х годов, был дарованный Антонио шанс встретить ту, которой суждено было стать женщиной его жизни, Ану Марию Родригес.
Впервые он увидел Ану Марию, когда она явилась на экзамен ровно в три часа, с портфелем под мышкой, очень серьезная, в длинном черном платье с плиссированной юбкой и белым бантом сзади. Это была худенькая девушка, очень скромная. Антонио поначалу нашел ее довольно заурядной, бесцветной и начисто лишенной той буйной прелести, что была свойственна женщинам с непомерно громким смехом и барочными формами, населявшим его воображение со взрывоопасной поры «Мажестика». Ее отец, некий Чинко Родригес, наборщик из Тачиры, известный в округе своими социалистическими идеями, сам приводил ее и забирал каждый день.
И среда за средой все победы одерживала она. С первого раза, когда она приняла участие в конкурсе, ей доставались все билеты в кино. Антонио, привыкший быть единовластным хозяином этой награды, удвоил усилия, чтобы одолеть ее. Каждый раз, когда они противостояли друг другу, тяжелое напряжение охватывало класс профессора Кордовы, такое ощутимое, что его, казалось, можно было потрогать. Антонио надоело постоянно проигрывать; на десятый конкурс, в одну мартовскую среду, он явился с таким боевым настроем, что большинство студентов ретировались, и они с Аной Марией остались одни, друг против друга, как в битве циклопов, непримиримые на этой арене, давая понять всем, что между ними происходит безмолвный поединок. Антонио стоял на протяжении всего экзамена. Закончив, он ждал результатов в той же позе, не сводя глаз с экзаменаторов. На этот раз победил он. Ему вручили билет в кино. Он взял его с торжественным видом и повернулся к Ане Марии:
— Терпеть не могу ходить в кино один, — и рыцарским жестом преподнес ей только что выигранный билет.
Ее удивило не столько приглашение, сколько самодовольный тон, которым оно было произнесено. И голосом, не допускавшим возражений, она почтительно отклонила его.
— Вы только что продемонстрировали свой ум, — ответила она. — Не надо теперь портить все глупостью.
Это утверждение, которое Антонио еще долго прокручивал в голове, показалось ему триумфом свободы и смелости. Он так никогда и не смог понять, что влекло его к ней. Затаенная угроза, подспудный рокот нового мира, властный взгляд ее глаз, — было в этой девушке что-то неприступное и святое, отчего его бросало в дрожь. Антонио не мог выбросить ее из головы, он неотступно думал о ней со смесью вожделения и вызова. Это чувство казалось ему таким тягостным, а воспоминание об Ане Марии — таким стойким и неотвязным, что через десять дней он, не выдержав, открылся другу.
— Она еще маленькая! — воскликнул тот.
— И правда, — ответил Антонио. — Всегда есть самая маленькая героиня в пьесе. Но всем приходится поднимать глаза, чтобы говорить с ней.
Ана Мария мучила его непрестанно. Он испытывал к ней то же лихорадочное чувство, что лишило его сна несколько лет назад, после первого утра любви в «Мажестике» с Леоной Коралиной, но на этот раз оно было глубже, сильнее — как корабль, который кренится, но не тонет. Он искал встречи с ней, слоняясь по коридорам школы миссии Альсины и трепеща от предвкушения, высматривал ее за каждым столом библиотеки, на каждой каменной лестнице, но, увы, видел лишь неотвязный образ, преследующий его в мечтах.
Узнать адрес Аны Марии было нетрудно. Спустя неделю, измучившись от мыслей о ней, он решил дождаться ее у дома. В среду, с бешено колотящимся сердцем и дрожащими руками, он приблизился к ее двери и, когда она вышла, в расклешенном платье с белым воротничком и плетеных сапожках, понял, что только эту женщину ему суждено любить. Она прошла мимо него, и он, не удержавшись, спросил:
— Что мне сделать, чтобы жениться на вас?
Но Ана Мария, не удивившись, посмотрела на него холодно:
— Как, наверное, легко быть мужчиной. Ходить по улице и говорить что хочется.
Антонио не нашелся что ответить. Он молчал, и она добавила:
