огромным пятном крови…
Legio Fulminata[222] Жуана Абади
Отступление было спасением. Но неудержимое вторжение в мятежный поселок, сметающее всё на своем пути, быть может, стало бы победой.
Раскроем детали – сложив сведения единогласных свидетелей – одного из обычных происшествий кампании. Спустя некоторое время после битвы при Табулейриньюсе жители Канудуса, впечатленные интенсивностью перестрелок, встревожились. Предвидя последствия, которые бы неизбежно наступили, если бы солдаты внезапно ворвались в поселение, натолкнувшись там на пугливых блаженных и юродивых, Жуан Абади собрал остатки боеспособных мужчин – примерно шестьсот человек – и отправил их на помощь товарищам. Однако в середине пути его колонну застигли врасплох пули. Стреляя по первым встретившимся нападавшим, солдаты почти не целились, так что выстрелы, совершенные по высокой траектории, достигали максимальной дальности стрельбы. При этом все эти случайные снаряды, пролетев над головами сражавшихся, попадали в людей Жуана Абади. Изумленные жагунсу смотрели, как, будто пораженные молнией, падали их товарищи; они слышали легкий свист пуль, но не могли разглядеть врага. Окружавшие их одиноко стоящие редкие кустики исключали возможность засады; ближайшие холмы были голы и пустынны. А пули неустанно падали то тут, то там, поражая фланги, первые ряды, центр застигнутого врасплох легиона, испещряя его погибшими – словно безмолвный дождь из молний… На самых энергичных лицах вскоре появилась тень суеверного ужаса. В смятении они поднимали взор к невыносимо яркому небосводу, исчерченному опадающими ветвями невидимых парабол; и некому было их удержать. Обескураженные, они помчались в Канудус, где их возвращение вызвало жуткую тревогу.
Это не могло быть иллюзией: враг, располагающий подобными средствами, скоро будет здесь, незамедлительно придя по следам последних защитников поселения. Чары Консельейру испарились. Придя в бессильный ужас, наивный народ в считаные секунды растерял убеждения, которые им некогда завладели. Группы беглецов, зажав в руках кое-как собранные узелки, устремились прочь, в каатинги, быстро пересекая площадь и переулки, не давая сдержать себя самым популярным предводителям; а женщины с растрепанными волосами, с криком, с плачем, с воплями, в суматохе, среди которой нельзя было ничего расслышать, но всё еще находясь в ослеплении, подняв реликварии и молясь, собирались у дверей храма, умоляя проповедника выйти к ним.
Новое чудо Консельейру
Но Антониу Консельейру, который даже в обычные дни избегал встречи с ними, в те тяжелые минуты совершенно отстранился. Взяв с собой полдюжины верных последователей, он поднялся на высокие стены новой церкви и отбросил лестницу.
Беспокойное собрание осталось внизу, умоляя, плача, молясь. Неприступный апостол даже не взглянул на него, безучастно шагая по скрипящим и гнущимся доскам. Он окинул взглядом мятежное поселение, которое в толкотне и давке покидали дезертиры веры, и приготовился к неизбежному мученичеству…
В этих обстоятельствах пришла весть об отступлении военных.
Это было чудо. Беспорядки обернулись благодатью.
Глава V
Отступление
Действительно, началось отступление.
Когда больше нет никакой надежды на успех, неудачливым армиям остается одно лишь спасение от резких колебаний между поражением и триумфом – когда кампания проходит без побед, но при этом побежденный побеждает с каждым шагом вперед и попирает, непокоренный, территорию врага, оружием прокладывая себе путь.
Так, отступление майора Феброниу, даже если ограниченность театра военных действий, на котором оно происходило, не позволяет сравнить его с прочими памятными событиями, уже в силу сопутствовавших ему обстоятельств является одним из наиболее значительных эпизодов нашей военной истории. Солдаты – без единой крошки во рту – бились почти два дня кряду, между которыми обманчивым перемирием встала ночь, полная тревог; наличие примерно семидесяти раненых ослабляло ряды; многие из тех, что получили увечья, едва могли держать в руках оружие; самые крепкие оставляли передовую, чтобы толкать пушки, или сгибались под тяжестью целой охапки ружей, или на носилках переносили тяжелораненых и агонизирующих; а перед этой беспокойной толпою расстилалось сто километров дороги по пустому, усеянному засадами сертану…
Заметив движение, жагунсу устроили погоню.
Их теперь возглавлял метис непревзойденной храбрости и редкой свирепости, Пажеу. То был настоящий кафуз, в импульсивном темпераменте которого смешались все наклонности сформировавших его низших рас. Он представлял собой законченный тип первобытного борца – наивный, свирепый и бесстрашный; простой и злой, брутальный и инфантильный, инстинктивно отважный, несознательно героический – прекрасный пример возрождения атавизма, отсталый мускулистый троглодит, являющий сейчас себя миру с той же удалью, с какой в древние времена он размахивал каменным топором у входа в пещеру…
Этот хитроумный варвар отправил своих товарищей через каатинги окружать колонны.
Те шли и сражались. Давая последний бой, разрывая круг нападения, экспедиционные войска начали движение по боковым тропинкам, и в ходе этого маневра, самого серьезного на войне, в их рядах не просматривалось даже намека на соблюдение тактических правил, которые требуют классического построения по эшелонам, чтобы при оказании сопротивления боевые части могли сменять друг друга.
Дело в том, что экспедиционный корпус совершенно растерял свою военную структуру, офицеры и солдаты оказались уравнены друг с другом тяжестью одного и того же жертвенного усилия. Пока командир, чей дух оставался непоколебимым, стремился закрыть самые уязвимые места; пока капитаны и младшие по званию, смешавшись с простой пехотой, спешили выполнять задачи безо всякого приказа, авангардом вопреки всем обычаям руководил один сержант.
Таким порядком они снова вошли в ущелья Камбайю. Снова тот же страшный переход, сужающийся ущельями, восходящий по склону, по-над пропастью; петляющий между откосов; открытый со всех сторон на вершине хребта; изрезанный на всём своем протяжении расщелинами и траншеями. С одним лишь отличием: или ничком, или навзничь на скалах лежали разбросанные по склонам, над пастью пещер убитые накануне жагунсу.
Теперь меж них проходили их выжившие товарищи, напоминая полчища демонов, несущие месть среди павшего воинства призраков…
Они более не неслись беспорядочной толпою на экспедиционный корпус, бросаясь на последние гранаты; они обходили его, устремившись по вершинам, предоставляя почти целиком действовать своему непревзойденному оружию – само́й местности. Ее им хватало. Разбив в пылу погони лазарину или потеряв погоняло, курибока осматривался – и гора была его арсеналом. На ней одиноко или в неустойчивых грудах лежали булыжники, готовые стремительно скатиться по склону. Он толкал их, действуя пришедшим в негодность ружьем как рычагом; и поверженные монолиты шатались, и падали, и катились сначала без особого направления по неровной поверхности, а затем набирая скорость по линии наибольшего наклона, чтобы в конце концов сорваться в ужасном прыжке с головокружительной высоты; и ударялись о другие камни, и разбивали их в мельчайшую пыль, чудовищными ядрами проносясь над устрашенным войском.
То внизу спасалось тем, что его собственный путь по склону холма, под градом камней и комьев земли, оказался под защитой откосов и вне досягаемости этой лавины. Тяготы пути давили на войско больше врага. Палящее солнце вошло в зенит, и резкий свет тропического дня, падая на голую скалистую землю, распространялся в пространстве жаром расползавшихся по горам огромных ожогов.
Вся природа оставалась неподвижной в этом сиянии, в спазме зноя. Даже выстрелы едва нарушали тишину: в разреженном, непригодном для дыхания воздухе не было эха. Взрывы отдавались сухими хлопками, не повторяясь; и жестокие человеческие выходки глухо отдавались в пространстве, где всё сохраняло свой вселенский покой…
Переход через расщелины был медленным.
Тем временем жагунсу, по правде говоря, не нападали.
Они, казалось, превратили всё это в болезненное развлечение и в побиение камнями, действуя подобно взбудораженной стае обезьян. Буйными и шумными толпами они носились по вершинам. Внизу бойцы напоминали незадачливых актеров в эпилоге плохо сыгранной драмы. Все треволнения двух дней боев и испытаний внезапно завершались унизительной беспорядочной свалкой. Горше выстрелов были раздражающие глумливые возгласы под долгий свист и заливающийся гогот, как будто их преследовала шумная стая неисправимых мальчишек.
Так через три часа пути они дошли до Бендего-ди-Байшу. Их спасло превосходное расположение этого места – узкое плоскогорье, на котором дорога становится
