гальванизировать труп. Гроб маршала Флориану Пейшоту был превращен в ковчег завета безнаказанного бунта, и имя великого человека стало лозунгом беспорядка.
Преступное самоустранение мыслящего большинства позволяло любые эксцессы; и на фоне общего безразличия всем легковозбудимым посредственностям удалось оставить в той эпохе, к счастью мимолетной и краткой, живейший след. Им было мало существовавших расколов, их не страшило отчаянное экономическое положение: они жаждали расширить первые и довести последнее до состояния безвыходности. А поскольку от аболиционистского движения* до провозглашения Республики армия, вопреки логике, становилась ключевым выразителем народных волнений[229], они обхаживали ее, добивались ее симпатий, привлекали шумно и неблагоразумно.
Тем временем из всей армии один полковник пехоты, Анто́ниу Море́йра Се́зар, унаследовал, казалось, редкое упрямство великого подавителя восстаний[230].
Политический фетишизм требовал божков в мундире.
Его выбрали новым идолом.
Морейра Сезар
И в свете катастрофы, осознав всю серьезность войны в сертанах, правительство не нашло никого, кто лучше него смог бы справиться с тяжелейшими трудностями, – и выбрало его руководителем экспедиции мстителей.
Избранника окружала легенда о доблести.
Только что вернувшийся из штата Санта-Катарина, где он сыграл решающую роль в эпилоге так называемой Федералистской революции* в Риу-Гранди, Морейра Сезар обладал исключительной репутацией, где нашлось место как восторженным восхвалениям, так и едким насмешкам – вполне в духе непоследовательных и склонных к крайностям суждений эпохи, в которой живо было воспоминание о мельчайших инцидентах гражданской войны, перекинувшейся из Рио-де-Жанейро с его восстанием на флоте до юга Бразилии[231].
Общественное мнение колебалось между двух крайностей, от пыла Гумерсинду Сарайвы* до самоотверженности Гомеса Карнейру*, отражая совершенно противоположные оценки победителей и побежденных; среди этой изменчивости, этого сумбура, этого бурного проявления нашей подозрительной сентиментальности – что действительно являло себя во всех возможных ипостасях – была карикатура на героизм. Герои, чье бессмертие не превышало четверти часа и чьим высшим предназначением было увековечение на уличной табличке на перекрестке, врывались в историю неожиданно для самих себя, в обстановке потрясений и столкновений, оказываясь не на своем месте и обманываясь в своих ожиданиях, так что непонятно было, бандиты они или святые, в ореоле панегириков и ругани, возникая среди горячих дифирамбов, иронических замечаний и безжалостной брани, после кровопролития в Иньяндуи, резни в Кампу-Озориу, памятной осады Лапы, высот пика Дьявола или платонической идеи военных действий в Итараре́[232].
Их было не счесть. Имя им легион. Все они прославляемы; и все они проклинаемы.
Но фигура полковника Морейры Сезара выделялась среди них.
Ему удивились и поклонники, и противники. Его облик не соответствовал его славе и даже умалял ее. Миниатюрного сложения – худосочный торс и ноги колесом, – он был органически не приспособлен для того, чтобы преуспеть на выбранном воинском поприще.
У него не было той мощи и того внутреннего настроя, которые являются физической основой солдатской отваги.
Он туго затягивался в мундир (который редко снимал), и китель, сшитый по мерке хрупкого подростка, придавал ему выправку.
Лишенная выражения болезненная физиономия дополняла его некрасивый и лишенный значительности облик. В этом лице человека, оправляющегося от тяжелой болезни, без единой оригинальной и точной линии – бледном, удлиняемом лысиной, в которую переходил округлый лоб, с едва озаренным мертвенным, затемненным постоянной печалью взглядом – ничто абсолютно не выдавало удивительной энергии и редкого бесстрашия, которые он проявил.
Это лицо было неподвижным, как восковая маска; его непроницаемость была вызвана мышечной атонией. Мощные пароксизмы гнева и самая сильная радость нивелировались расслабленностью тканей и внешне не проявлялись, оставляя это лицо всегда неподвижно непроницаемым и застывшим.
Те, кто видел его впервые, с трудом признавали в этом человеке медленного и холодного темперамента и куртуазных, несколько робких манер идеал блестящего воина или свирепого демона. Он не обладал характерными чертами ни первого, ни второго. Возможно, потому что он был одновременно ими обоими.
Правы оказались те, кто ему рукоплескал, и те, кто его ругал. В этой уникальной личности сталкивались противоположные чудовищные наклонности и высшие качества, причем и те и другие были доведены до максимальной интенсивности. Он был упрям, терпелив, самоотвержен, верен, бесстрашен, жесток, мстителен, амбициозен. Его душа принимала все возможные обличья, но оставалась втиснутой в хрупкое тело.
Однако эти свойства систематически и предусмотрительно скрывались. Был только один человек, который смог их верно угадать или разгадать, – маршал Флориану Пейшоту. В этом ему послужило сходство таких же наклонностей. Он воспользовался им для подходящего случая, подобно тому как Людовик XII мог бы воспользоваться Байярдом*, если бы мог привить к романтической доблести этого рыцаря без страха и упрека изворотливость Фра-Дьяволо*.
Морейре Сезару было далеко до величия первого и еще дальше – до нравственного упадка последнего. Тем не менее не было бы непростительным преувеличением считать его умеренной смесью обоих. Что-то было в нем от неполноты величия, как если бы необычайное развитие избранника остановилось, не дойдя до окончательного выбора редких качеств, которыми его наградила судьба, именно в той критической фазе, в которой он мог бы стать героем или преступником. Иными словами, в нем не было равновесия. В его душе высочайшая преданность перетекала в крайнюю ненависть, величавое спокойствие – во внезапные бури, а рыцарская доблесть – в отвратительное варварство.
Он обладал неуравновешенным и бурным темпераментом старого эпилептика, который скрывает нервную неустойчивость больного за обманчивой мирностью.
Тем не менее его невозмутимость давала трещину под напором импульсивных приступов недуга, который лишь много позже, из-за сильного нервного расстройства, полностью раскрылся в физических припадках. И если бы мы могли проследить его жизнь, то увидели бы непрерывное поступательное развитие болезни, оставившее на нем, как и на других его товарищах по несчастью, оригинальный и любопытный знак: то была чрезвычайно красноречивая последовательность действий, которая, разделяясь всё уменьшающимися периодами покоя, представляет собой определяющие точки на неумолимой кривой, по которой увлекал его биологический фатум.
Действительно, среди его товарищей по оружию были часты жестокие припадки, которые время от времени с неумолимой периодичностью вторгались в его на редкость правильную военную карьеру.
На воспоминания о них ушло бы много времени, а кроме того, мы рисковали бы воспроизвести преувеличенные или ложные версии.
Однако, отвергнув все сомнительные случаи, всегда отличающиеся необычайно бурными проявлениями эмоций – то сопровождающееся избиением оскорбление военного врача, то нож, занесенный и, к счастью, вовремя остановленный над аргентинским офицером из-за неправильно понятого слова, – мы вкратце упомянем о наиболее из них известных.
Один из них дает особенное представление о дикой энергии этого человека.
Дело было в 1884 году в Рио-де-Жанейро. Один журналист или, точнее говоря, безумец, пользуясь полнейшей свободой из-за слабости репрессивных законов, постоянно устраивал скандал, печатая неприемлемые оскорбления в адрес двора бывшей империи; а когда его нелицеприятные аллюзии, которые в равной степени касались всех классов, от последнего гражданина до монарха, частично коснулись армии, несколько офицеров предложили применить к нему в качестве последнего средства молниеносное и отчаянное правосудие и устроить ему линчевание[233].
Так и было сделано. И среди младших по званию, которым было поручено привести приговор в исполнение – посреди улицы, средь бела дня, на виду у вооруженных винтовками Комблена стражей правосудия, у вооруженной полиции, – сильнее прочих выделялся капитан Морейра Сезар, еще совсем молодой, около тридцати лет, имевший в своем послужном списке заслуженные похвалы за примерное исполнение всяческих поручений. Он был самым отчаянным, самым бесстрашным, может быть, даже первым, кто ударил жертву ножом в спину точно в тот момент, когда она, сидя в карете рядом с высокопоставленным офицером той самой армии, предала себя под непосредственную власть закона…
За преступление его перевели в Мату-Гроссу, и из этой знойной Сибири нашей армии[234] он вернулся лишь после провозглашения республики.
В эту эпоху мы его и увидели.
Он был еще капитаном, и хотя ему пока не доводилось вынимать меч из ножен в бою, он напоминал триумфатора. В первые дни еще непрочного нового режима правительство, должно быть, желало иметь при себе такую надежную
