ровной, давая возможность более эффективной обороны.
Там и произошло последнее столкновение – перед началом ночи, в полумраке недолгих сумерек, свойственных сертанам.
Оно было кратким, но страшным. Жагунсу сделали последний залп артиллерийскими орудиями, похваляясь тем, что отбили их у корпуса. Однако выстрелы из пулеметов, установленных на возвышенности, заставили их отступить; и, сметенные пулями, оставив двадцать погибших, жители сертанов откатились к долинам, исчезнув в ночи…
Часы невзгод подошли к концу.
Успех был дополнен случайным происшествием. В лагерь вторглось стадо диких коз, скорее всего испуганных пулями; это почти совпало с отступлением отогнанных жагунсу. Развлечение пришлось как нельзя к месту. Совершенно изможденные мужчины бешено гонялись за стремительными животными; всё войско сновало вокруг, обезумев от радости и предвкушения великого пира после двух дней вынужденного поста; а час спустя на корточках вокруг костров, раздирая зубами едва прожаренное мясо, – истерзанные, грязные, отвратительные – сгрудились, освещаемые головешками костров, несчастные герои, как банда голодных каннибалов на варварской трапезе…
На следующий день рано утром корпус отправился в Монти-Санту.
Не оставалось ни одного боеспособного солдата. Даже те, кто нес пораженных товарищей, спотыкались на каждом шагу, их исцарапанные шипами и изрезанные камнями ноги сочились кровью. В грубо сработанных соломенных шляпах, в изорванных мундирах, некоторые трагически и нелепо прикрывая наготу драными плащами, еле соблюдая подобие построения, они вошли в городок, словно толпа «перелетников»[223], изнуренных беспощадным солнцем и убегающих от разорения и нищеты.
Население встретило их молчанием.
Глава VI
Процессия носилок
Вечером того же самого дня склоны Камбайю оживились снова. Однако пыл сражений сменился теперь разноголосицей меланхоличных литаний. В Канудус медленно двигалась через горный хребет огромная процессия. Верующие сменили бойцов; они возвращались в поселок, таща на своих плечах в примитивных носилках из перевязанных лианами гнутых веток трупы мучеников веры.
День был проведен в мрачных изысканиях, участие в которых принимало всё население. Прочесаны были все до единой вмятины и утолщения горного скелета, все потайные впадинки между камнями, все глубокие пещеры, все узкие щели…
Многие из бойцов, упав на склонах, покатились и свалились в овраги и гроты; другие висели над пропастью, едва удерживаемые острыми выступами скал, что проткнули их одежду; и спускаясь в глубокие гроты и поднимаясь на вершины крутых утесов, забирали их сочувствующие товарищи.
К вечеру миссия милосердия подошла к концу.
Ненайденными оставались немногие – те, кого экспедиционный корпус сжег артиллерийским огнем.
Мрачный кортеж теперь двигался к Канудусу…
Далеко внизу, на горизонте, солнце медленно садилось, задевая слепящим диском края далеких гор, и последний его отсвет поверх теней, что уже сгущались в долинах, падал на хребет горы… Несколько мгновений там было ясно. Солнце мимолетно осветило шествие, движущееся в ритме молитв. Оно незаметно поднималось по мере медленного восхождения теней, до самого верха, где его последние лучи сверкнули на величавых пиках. Те еще несколько мгновений мерцали, словно огромные свечи, которые быстро зажглись и тут же погасли, мигнув в полумраке сумерек.
Зажглись первые звезды. Сиявший в вышине яркий крест Ориона возвышался над сертанами…
Экспедиция Морейры Сезара
Глава I
Морейра Сезар и прославившее его окружение
Новая неудача правительственных войск, оказавшаяся неожиданной для всех, совпала с критическим этапом нашей истории.
Еще не оправившись от плачевных последствий кровавой гражданской войны, заключившей в себе бесконечные мятежи и восстания, что начались с первых дней установления Республики, бразильское общество в 1897 году неспособно было противостоять проникновению всевозможных революционных и диверсионных элементов. И когда в будущем кто-нибудь вознамерится в свете красноречивых документов определить его любопытную психологию в тот период, то покажет неспособность народа адаптироваться к верховному законодательству только что установленной политической системы[224], как если бы новый строй, чрезмерно опередив ход неспешной эволюции, имел своим основным итогом распространение по стране, погрязшей в монархическом маразме, сильнейшего бунтарского духа, который толкал Республику в пропасть, где катастрофы неустанно сменялись неурядицами и наоборот.
Гражданское правительство, пришедшее к власти в 1894 году[225], не имело ключевой опоры в виде организованного общественного мнения. Оно приняло страну, поделенную на победителей и проигравших. И оно было бессильно исправить положение, которое, не являясь открыто революционным, но и нормальным не являясь, в равной степени не поддавалось что использованию силы как высшего аргумента, что спокойному действию законов. Власть столкнулась с обществом, которое, скачкообразно переходя от крайней расслабленности к крайнему ригоризму, от бесконечных заговоров к повторяющимся осадным положениям, как будто отражало глубокий контраст между своей несовершенной интеллектуальной организацией и непонятными принципами республиканского устройства.
Таким образом, поскольку власти было нечем заменить медленную работу эволюции, чтобы поднять первую до уровня второго, она позволила произойти обратному: высший смысл демократических принципов пропадал – растворяясь в софистике, искажаясь, делаясь ничтожным.
Флориа́ну Пейшо́ту
Воспрепятствовать этому процессу было нечем. Предыдущее правительство, возглавляемое маршалом Флориану Пейшоту, в силу сложившихся в тот момент особых обстоятельств действовало наступательно и сокрушительно. Однако, борясь с нарастающим неповиновением в ходе череды мятежей, оно усугубило нестабильность в обществе и в определенном роде усилило болезнь, которую собиралось излечить; правительство Флориану Пейшоту открыто нарушало конституционный порядок. Так, триумфально придя к власти в ответ на государственный переворот, нарушающий конституционные гарантии[226], Флориану Пейшоту создал процесс приостановки гарантий; упрямо держась Конституции, он душил ее; подняв Законность на знамя всех своих устремлений, он действовал так, что это слово, которым оправдывались все преступления, стало обозначать обратное – царство беззакония.
Таким образом, несгибаемый Железный маршал[227] – может быть, невольно, поскольку его истинная сущность всё еще представляет собою неразгаданную загадку, – обнулил миссию, которой сам себя посвятил. Неосознанно прибегая при возникновении превышавших его силы кризисов ко всем мерам, ко всем средствам и ко всем сторонникам, откуда бы они ни происходили, он действовал совершенно за пределами общественного мнения страны, заключив себя в круг страстей и интересов партии, которая за весьма редкими исключениями состояла из всех амбициозных посредственностей: движимые естественным защитным инстинктом, они избегают суровых требований более образованной части общества. А подавив в последние дни своего правления Сентябрьское восстание*, объединившее все разнообразные восстания и бунты предшествовавших лет, он заронил семена более опасных мятежей – те пока пребывали в латентном состоянии, но могли в любой момент проявиться.
Уничтожая бунтарей, он создавал новых. С беспорядками он боролся беспорядком. Уйдя от власти, он не взял с собой всех, кто сопровождал его в тяжелейших перипетиях руководства страной. Осталось множество агитаторов, закаленных в бесконечных схватках; этим агитаторам подражали на более низких уровнях, куда естественным образом скатывалась борьба. Они демонстрировали – и противостоять такому было нелегко – возможности легкой и даже головокружительной карьеры с нуля; это стало возможно в новых внутриполитических условиях.
Тогда проявилось самое что ни на есть обыкновенное свойство коллективной психологии: застигнутое врасплох большинство населения инертной и абсолютно нейтральной страны стало способствовать воспроизведению всех наиболее достойных осуждения тенденций, которые каждый гражданин, взятый в отдельности, считал негодными и порицал. Согласно инстинктивному процессу, который в социальном плане напоминает наследие очень древней биологической предрасположенности, столь хорошо отраженной в психическом «миметизме», о котором нам говорит Сципион Сигеле*, сознательное, но скромное большинство отчасти перенимает моральные свойства вставших над ним дерзких посредственностей. Тогда на трибунах, в печати и на улицах – особенно на улицах – появились личности, которые в нормальных обстоятельствах не выдержали бы собственной нелепости. Без идеалов, без благородных целей, крутясь в узком кругу идей, в которых подозрительный энтузиазм по отношению к Республике сочетался с перенятым из прошлых эпох нативизмом[228] и с грубой пародией на нелицеприятное якобинство, те агитаторы начали предосудительным образом эксплуатировать наследие прежних лидеров и, фигурально говоря,
