опору – человека для разрешения опасных кризисов и для лихих эскапад. Когда его мальчишеская фигура перемещалась по казармам и по улицам, вокруг лились одобрительные и подобострастные голоса, лестно отзывавшиеся о его жизненных достижениях, в отношении которых тем не менее господствовала молчаливая вера в то, что он займет безобидную и скромную бюрократическую должность, снискав похвалу в исполнении мирных заданий.
По выразительному контрасту, именно в свидетельствах о деятельности Морейры Сезара в качестве военного как раз и можно было обнаружить своеобразие его способностей к умиротворению – в неровной, бурной и мятежной жизни, в которой нередко сверкал нож бок о бок с совершенно девственным мечом.
Тот был вынут из ножен в последние годы жизни своего владельца. В 1893 году, уже будучи полковником (он стремительно продвинулся на три звания за два года), Морейра Сезар получил особые полномочия от маршала Флориану Пейшоту: когда вспыхнуло восстание на флоте, полковника направили в Санта-Катарину для воспрепятствования возрождению заговора на юге, что угрожал соседним штатам. Морейра Сезар принял поручение, и некие области ощутили на себе, в какие крепкие и удушающие рукавицы чрезвычайных мер их взяли.
Об этом исчерпывающе говорят приведенные там в исполнение расстрелы, печально отмеченные непростительной злобой. Они настолько потрясли общественное мнение, что после окончания восстания недавно пришедшее к власти гражданское правительство[235] обратилось к главному ответственному за эти события за разъяснениями. Телеграфный ответ пришел немедленно. Простое, сухое, дерзкое, резкое «нет», язвительной колкостью пригвождающее неблагоразумное любопытство федеральных властей, без обиняков, без проволочек, без малейшего пояснения своих действий.
Через несколько месяцев его вызвали в Рио-де-Жанейро.
Вместе со своим 7-м батальоном он сел на торговый корабль; и, к удивлению своих же сослуживцев, в открытом море взял в плен капитана. Он – без всякого на то повода – подозревал его в измене, в отклонении от курса, он уже готов арестовать и его, и солдат. Этот поступок был бы совершенно необъясним, если бы мы не охарактеризовали его как частное проявление снедавшего его психического расстройства.
Тем не менее это не повлияло на его престиж. Он полновластно заправлял в своем батальоне; он сделал его списочный состав значительно бо́льшим, чем то предусматривал регламент, а среди солдат – в явное нарушение закона – были десятки детей, не умевших даже держать в руках оружие; и, не приемля никаких ограничений своей власти, он организовал лучший корпус во всей армии, потому что в продолжительные периоды ясности духа он демонстрировал выдающиеся и редкие качества умного и умеющего установить дисциплину руководителя, контрастировавшие с пароксизмами периодически охватывавшей его экзальтации.
Такие приступы в конце концов стали более заметными и частыми – они неумолимо шли по нарастающей.
После того как Морейра Сезар был назначен руководителем экспедиции в Канудус, он продемонстрировал их в череде безумств, которые в конце концов увенчались катастрофой.
Мы их вскоре увидим: они в полной мере проявили себя в двух импульсивных порывах: во внезапном самовольном выходе из Монти-Санту, который напугал даже генеральный штаб, ровно накануне назначенного дня и вопреки детальному плану маршрута; и тремя днями позже – в штурме Канудуса корпусом в тысячу с лишним человек, изможденных долгими лигами пути, ровно накануне дня, назначенного для атаки.
Эти последние факты – их сходство выявляет наличие невроза – следовали в прерывистом ритме припадков.
Они стали откровением.
Все отдельные происшествия его сумбурной жизни в конце концов оказались знаками, свидетельствующими об одном точном диагнозе…
В самом деле, эпилепсия питается страстями; она расширяется в бурном проявлении внезапных и сильных эмоций; но когда, еще находясь в бессимптомном состоянии или проявляя себя пока лишь аффективным расстройством, она уже подспудно ведет в глубинах сознания свою разрушительную работу, то в свободном проявлении этих эмоций как будто видится спасительная отдушина, смягчающая последствия болезни. Таким образом, можно без преувеличения сказать, что зачастую преступление или редкостный героический подвиг представляют собой автоматический эквивалент приступа. Если убийственная длань будет остановлена или герой в знаменательном порыве будет внезапно обездвижен, ex abrupto[236] может возникнуть больной и человек забьется в припадке. Отсюда эти неожиданные, необъяснимые и брутальные поступки, которыми жертва инстинктивно пытается обыграть собственную болезнь, зачастую находя в преступлении выход для безумия.
В течение продолжительного времени осознавая наполовину свое состояние, в череде кратких и мимолетных приступов бреда, никем и даже самим собою порой не замечаемых, человек чувствует, как его жизнь становится всё более и более неустойчивой. И упрямо борется. Промежутки ясного сознания становятся для него точкой опоры сознания, которое колеблется в поиске сдерживающих факторов при всё более затрудненной оценке нормальных окружающих условий. Такие сдерживающие факторы при этом постепенно ослабевают. Наконец, поверженный разум едва ли способен подчиниться внешним условиям и соотносить факты; в постепенном упадке он смешивает их, нарушает, искажает, деформирует. Тогда больной впадает, по весьма удачному выражению, в сумеречное состояние, и в его мозгу концентрируется – словно сумма всех предыдущих бредов, неустойчивый, готовый выплеснуться наружу бурными поступками, способными повести его к преступлению или (непреднамеренно) к славе, – потенциал безумия.
Лишь обществу в этот момент решать, надеть ли на него смирительную рубашку или пурпурное облачение триумфатора, ведь общий принцип относительности действует и в отношении коллективных страстей. Если великий человек может властвовать над великим народом благодаря блистательному гению, опасные дегенераты точно так же очаровывают тупые толпы.
В то время у нас царило состояние общественного caput mortuum[237]. Тут и там возникали эфемерные уникальные личности; полковник Сезар мощно выделялся на их фоне, как будто безнадежность его прошлого лучше всего подчеркивала усилившуюся в последнее время свирепую энергию.
Еще рано определять его относительную величину и упадок среды, в которой он возник. При оценке фактов для фокусировки изображения нужно не пространство, а время; историк должен взять паузу после непосредственного наблюдения событий.
Закроем эту опасную страницу.
Первая регулярная экспедиция
Приняв сделанное ему предложение, полковник Морейра Сезар 3 февраля выдвинулся в Баию, забрав с собой свой 7-й пехотный батальон, вверенный майору Рафаэлу Аугусту да Кунье Ма́тусу; батарею 2-го артиллерийского полка под командованием капитана Жозе Агостинью Салома́на да Ро́ши; и эскадрон 9-го кавалерийского полка капитана Педре́йры Фра́нку.
Таким было ядро бригады из трех родов войск, которая собралась со всей требовавшейся в данных обстоятельствах быстротою; к ней присоединили еще три корпуса, все не в полном составе: 16-й, находившийся в Сан-Жуан-д`Эл-Рее, откуда примчался во главе с полковником Соузой Менезесом, в составе 28 офицеров и 290 пехотинцев, примерно 140 солдат 33-го батальона и 9-й пехотный батальон полковника Педру Нунеса Тамаринду с небольшим контингентом сил штата Баия.
Командир экспедиционного корпуса в Баии не задержался. Собрав все имевшиеся силы, он немедленно выдвинулся к Кеймадасу, где через пять дней после отъезда из Рио-де-Жанейро, 8 февраля, собралась экспедиция в полном составе – почти 1300 хорошо вооруженных бойцов с 15 миллионами патронов и 70 артиллерийскими боекомплектами.
Как видно, мобилизация была чудом скорости. Скоро она и продолжилась. Оставив в Кеймадасе, «первой оперативной базе», чисто умозрительный гарнизон из 80 больных и 70 детей, которым не под силу было тащить тяжелые ранцы (гарнизоном командовал лейтенант), костяк отряда отправился ко «второй оперативной базе», Монти-Санту, где 20-го числа всё было готово к походу.
Ему, однако, предшествовали недобрые знамения. За день до него болезненная нервозность командира нашла себе выход в конвульсии, схожей с эпилептической, прямо посреди дороги, на подступах к Киринкуинкуа; приступ был такой, что все пять полевых медиков предвидели повторение ситуации с плачевными последствиями. Однако военачальники основных подразделений, зная о диагнозе, который серьезно ограничивал меру стойкости и ответственности верховного командования в суровых условиях кампании, осмотрительно и боязливо уклонялись от каких-либо решений в данном отношении.
Полковник Морейра Сезар подходил к цели похода, приговоренный своими же врачами.
Естественно, что план действий не был составлен с надлежащей ясностью и что его с самого начала похода загваздали ошибки, страннейшая халатность и необъяснимое несоблюдение первейших правил – всё то, что было жестоким образом исправлено или со всею наглядностью продемонстрировано
