боится за свой грех, глядь, а сосед Иван навстречу.
— Здорово, Тихон Сосипатрыч, — говорит Иван. — А я было к тебе.
— Просим милости, — отвечает Тихон. — Пойдем в избу.
И глядит на соседа, ни в чем невредим стоит перед ним Иван, смотрит на него приветно, доброжелательно.
— Ничего, здесь перетолкуем, — говорит сосед. — Все ли у тебя благополучно, Тихон Сосипатрович?
— А ще? — спрашивает Тихон и сам пытливо глядит на Ивана.
— Да хозяйка моя ночью на двор выбежала, — сказывает Иван, — так слышала, как на твоем гумне кто-то стонал и на столбу у овина дубиной стучал. Хотел я досмотреть, да, правду сказать, позабоялся: не овинный ли, мол, зубы на кого точит.
Полегче вздохнул Тихон Сосипатрович, отлегло от сердца-то:
— Кажись, у меня все слава богу, благополучно, — отвечает соседу. — Позапоздал я сегодня, надо торопиться овин обмолачивать.
— Ступай с богом, — сказал сосед Иван. — Я об этом и хотел тебе доложиться.
На токе Тихон и рассказывает своей хозяйке:
— Какое диво, Финоговна, как я вечерось бил Ивана, замертво на месте оставил: а он седна у ворот со мной разговаривал, и хоша бы чем-нибудь себя выдал: говорит ласково, по-хорошему и упредил меня, чувствует, значит, что обижаться ему на меня не следует.
Выслушала мужа Мавра до последнего слова.
— Да его ли ты накрыл, — промолвила баба. — Не другого ли кого ты нахаживал?
— Кажись бы, его, — раздумчиво ответил Тихон. — Разве я обознался.
— То-то, не овинный ли тебе представился?
Ухмыльнулся Сосипатрыч.
— Полно, глупая, не дело ты болтаешь.
Молотит, а сам беспокоится. «Кого же я убил, — думает. — Как я ему сыпал, как накладывал». Ожидает, не подойдет ли кто, не объявит ли, что вблизи мертвое тело оказалось. Не слыхать. День прошел — не слыхать, завечерело, о мертвом теле помина нет. Успокоился Тихон Сосипатрыч, поужинав, и на печь завалился, а хозяйка на лавке пряла, сквозь окошки от огня светок небольшой на волю бил.
Деревня Окариха на берегу вытянулась, избы окошками на реку Большой луг глядят. Изба Тихона Сосипатрова посередке стояла, с левой стороны проездной проулок к реке, мелко тут, куры в броде переходят. Ночь стояла наволочная, временем из-за туч месяц проглядывал. Вот, часов так в 10 ночи, Мавра и слышит: с улицы в подоконницу стучат. Она подняла иконенку, видит: человек в свету стоит, одет по-кучерскому и с плеткой в руках.
Кучер стоит под окном (рис. Л. Альбрехта)
— Чего тебе надо, добрый человек? — спросила.
— Да вот с господами еду, — отвечал кучер, — да не знаю, как через реку перебраться. Впервый еду, боимся.
— Поезжай смело, родимый, — говорит Мавра. — В этом месте не глыбко.
— Да, слышь, место-то незнакомое. Не потрудится ли твой хозяин, не покажет ли нам место?
Хозяйка крикнула, разбудила мужа, тот слез и к окошку, видит: кучер стоит, а в сторонке тарантас, и в нем два барина сидят, цигарки курят.
— Чего ты сомневаешься? — говорит Тихон человеку в кучерской одежде. — Дорога прямоезжая, вода тут разве по лодыжку захватит.
А кучер ему в ответ:
— Все же мы опасаемся, выде, пожалуйста, почтенный, укажи нам переправу. Господа за труды заплатят.
Тихон пообиделся:
— Платить мне не за что, невелики <труды>, — сказал Сосипатров, — а перевести, я, пожалуй, переведу коней.
Тихон опустил кнутовище в воду (рис. Л. Альбрехта)
Как был, в одной рубахе и босиком, так и вышел за ворота, пошел к реке, а кучер, взлезши на козлы, за ним поехал, господа цигарки курят, дымок так и пышет. У бережка Тихон приостановился, спросил у кучера кнут, взял и опустил кнутовище в воду.
— Видишь ли, — сказал, — полтора вершка нет. И дальше не глубже. Не стоит и мерить. Поезжай свободно.
А человек в кучерской одежде с козел просит:
— А ты ногой-то стань: мне видней будет.
Сосипатрич усмехнулся, шагнул:
— Гляди, — крикнул и встал ногами на дно реки.
Только он встал, как тарантас с барами и человек в кучерской одежде с лошадьми исчезли, а сам он очутился в больших хоромах.
Начальник закричал на мужика (рис. Л. Альбрехта)
— Стою я посреди горницы, — рассказывал после Тихон Сосипатрович, — барин али какой атаман сидит за столом, в креслах, и с шеи на грудь цепь свесилась, вот в каких земские начальники сидят; барыня расхаживает взад и вперед по полу, и вот так унывно кто с израсчевой печки стонет. Атаман начальник-то на меня как закричит грубым голосом:
— Что ты, подлец, как человека-то изувечил. Разве так возможно драться?
Я так и дрогнул, оброб очень.
— Виноват, ваше превосходительство, докладываю: сосед у меня три овина сжег, четвертый хотел поджечь, а его и поучил.
— Какой черт сосед, — напустился на меня начальник. — Ты моего закадычного друга изорочил — вон он так на печи-то стонет. Я тебя за это, подлеца, в Сибирь на каторгу сошлю.
Я вертелся, вертелся, душой-то кривлял, кривлял, и никак-то не могу отвиляться, а барин пуще распаляется, напирает на меня и кричит:
— Розог. Палок.
И барыня в его руку тянет:
— Отодрать мужика хорошенько, — говорит, — он моего полюбовника изурочил. Куда он теперь годен?
Я тут и взмолился:
— Господи, помилосердуй. Крест честной, животворящий.
И не успел докончить молитвы, опять очутился во мху, близ бережка, и никого вблизи нет. Тут я и вспомнил слова-то нашего отца духовного: справедливо предсказал, кто овины у меня жег. С тех пор каждую осень в Сергиев день не позабываю справить именины своего овинного.
Записано Г. Нефедовым
Рассказ про русалку
Одна женщина про русалку рассказывает случай.
Несколько подряд лет у ней не рождались дети. Вот она по совету старушек стала служить молебны и ходить по монастырям; налагая на себя обеты, она усердно просила, чтоб Господь послал ей ребенка. Наконец она родила сына. Но перед этим во сне ей, как она передает, явился какой-то старичок и не велел ей всячески пускать своего сына близко к воде. До 15 лет мальчика этого всячески оберегали и не пускали близко к
