и принялась угощать Ивана-царевича. Он наелся, напился, на постелю повалился; старуха не спрашивает, он сам ей рассказывает:
— Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру. Сделай милость, бабушка! Скажи, где живет Ненаглядная Красота и как до нее дойти?
— Я и сама, царевич, не ведаю; вот уж девятый десяток доживаю, а про эту Красоту еще не слыхивала. Ну да усни, с богом; заутро соберу моих ответчиков, может, из них кто знает.
На другой день встала старуха раненько, умылась беленько, вышла с Иваном-царевичем на крылечко и вскричала богатырским голосом, сосвистала молодецким свистом. Крикнула по морю:
— Рыбы да гад водяной! Идите сюда.
Тотчас сине море всколыхалось, собирается рыба и большая, и малая, собирается всякий гад, к берегу идет — воду укрывает. Спрашивает старуха:
— Где живет Ненаглядная Красота, трех мамок дочка, трех бабок внучка, девяти братьев сестра?
Отвечают все рыбы и гады в один голос:
— Видом не видали, слыхом не слыхали!
Крикнула старуха по земле:
— Собирайся, зверь лесной!
Зверь бежит, землю укрывает, в один голос отвечает:
— Видом не видали, слыхом не слыхали!
Крикнула старуха по поднебесью:
— Собирайся, птица воздушная!
Птица летит, денной свет укрывает, в один голос отвечает:
— Видом не видали, слыхом не слыхали!
— Больше некого спрашивать! — говорит старуха.
Взяла Ивана-царевича за руку и повела в избу; только вошли туда, налетела Моголь-птица, пала на землю — в окнах свету не стало.
— Ах ты, птица Моголь! Где была, где летала, отчего запоздала?
— Ненаглядную Красоту к обедне сряжала.
— Того мне и надо! Сослужи мне службу верой-правдой: снеси туда Ивана-царевича.
— Рада бы — сослужила, много пропитанья надо!
— Сколь много?
— Три сороковки[177] говядины да чан воды.
Иван-царевич налил чан воды, накупил быков, набил и наклал три сороковки говядины, уставил те бочки на птицу, побежал в кузницу и сковал себе копье длинное, железное. Воротился и стал со старухой прощаться:
— Прощай, — говорит, — бабушка! Корми моего доброго коня сыто, я тебе за все заплачу.
Сел на Моголь-птицу — в ту же минуту она поднялась и полетела. Летит, а сама бесперечь оглядывается: как оглянется, Иван-царевич тотчас подает ей на копье кус говядины. Вот летела-летела немало времени, царевич две бочки скормил, за третью принялся и говорит:
— Ой, птица Моголь! Пади на сыру землю, мало пропитанья стало.
— Что ты, Иван-царевич! Здесь леса дремучие, грязи вязучие — нам с тобой поконец века не выбраться.
Иван-царевич всю говядину скормил и бочки спихал, а Моголь-птица летит, оборачивается.
«Что делать?» — думает царевич. Вырезал из своих ног икры, дал птице; она проглотила, вылетела на луга зеленые, травы шелковые, цветы лазоревые и пала наземь. Иван-царевич встал, идет по лугу — разминается, на обе ноги прихрамывает.
— Что ты, царевич! Али хромаешь?
Иван-царевич сел на Моголь-птицу (рис. В. Малышева)
— Хромаю, Моголь-птица! Давеча из ног своих икры вырезал да тебе скормил.
Моголь-птица выхаркнула икры, приложила к ногам Ивана-царевича, дунула-плюнула, икры приросли, — и пошел царевич и крепко, и бодро. Пришел в большой город и пристал отдохнуть к бабушке-задворенке. Говорит ему бабушка-задворенка:
— Спи, Иван-царевич! Заутро, как ударят в колокол, я тебя разбужу.
Лег царевич и тотчас уснул; день спит, ночь спит… зазвонили к заутрене, прибежала бабушка-задворенка, стала его будить, что ни попадает в руки — тем и бьет, нет, не могла сбудить. Отошла заутреня, зазвонили к обедне. Ненаглядная Красота в церковь поехала; прибежал бабушка-задворенка, принялась опять за царевича — бьет его чем ни попадя, насилу-насилу разбудила. Вскочил Иван-царевич скорехонько, умылся белехонько, снарядился и пошел к обедне. Пришел в церковь, образам помолился, на все стороны поклонился, Ненаглядной Красоте наособицу; стоят они рядом да Богу молятся. На отходе обедни она первая под крест, он второй за ней. Вышел на рундук[178], глянул на сине море — идут корабли; наехало шесть богатырей свататься. Увидали богатыри Ивана-царевича и ну насмехаться:
— Ах, ты, деревенская зобенка! [179] По тебе ль такая красавица? Не стоишь ты ее мизинного пальчика!
Раз говорят, и в другой говорят, а в третий сказали — ему бедно стало: рукой махнул — улица, другой махнул — чисто, гладко кругом! Сам ушел к бабушке-задворенке.
— Что, Иван-царевич, видел Ненаглядную Красоту?
— Видел, повек не забуду.
— Ну, ложись спать: завтра она опять к обедне пойдет; как ударит колокол, я тебя разбужу.
Лег царевич; день спит, ночь спит. Зазвонили к заутрене, прибежала бабушка-задворенка, стала будить царевича, что ни попадет под руки — тем и бьет его; нет, не могла разбудить. Зазвонили к обедне, она опять его бьет и будит. Вскочил Иван-царевич скорехонько, умылся белехонько, снарядился — и в церковь. Пришел, образам поклонился, на все четыре стороны поклонился, Ненаглядной Красоте наособицу; она на него глянула — покраснела. Стоят они рядышком да Богу молятся; на исходе обедни она первая под крест, он второй за ней. Вышел царевич на рундук, поглядел на сине море — плывут корабли, наехало двенадцать богатырей; стали те богатыри Ненаглядную Красоту сватать, Ивана-царевича на смех подымать:
— Ах, ты, деревенская зобенка! По тебе ль такая красавица? Не стоишь ты ее мизинного пальчика!
От тех речей ему бедно показалось; махнул рукой — стала улица, махнул другой — чисто и гладко кругом! Сам к бабушке-задворенке ушел.
— Видел ли Ненаглядную Красоту? — спрашивает бабушка-задворенка.
— Видал, повек не забуду.
— Ну, спи; заутро я тебя опять разбужу.
Иван-царевич день спит и ночь спит; ударили в колокол к заутрене, прибежала бабушка-задворенка будить его; чем ни попадя бьет его, не жалеючи, а разбудить никак не может. Ударили в колокол к обедне, она все с царевичем возится. Насилу добудилась его! Иван-царевич вскочил скорехонько, умылся белехонько, снарядился и в церковь. Пришел, образам поклонился, Ненаглядной Красоте наособицу; она с ним поздоровалась, поставила его по правую руку, а сама стала по левую. Стоят они да Богу молятся; на исходе обедни он первый под крест, она вторая за ним. Вышел царевич на рундук, поглядел на сине море — плывут корабли, наехало двадцать четыре богатыря Ненаглядную Красоту сватать. Увидали богатыри Ивана-царевича и ну над ним насмехаться:
— Ах, ты, деревенская зобенка! По тебе
