говорит:
— Ты бы сказал «Батюшка, благослови меня!»
Наконец он попадает на медведя, просит у него благословения, и медведь его разрывает.)
Кощей Бессмертный
Бывало-живало — в некотором государстве был-жил царь и царица; у них родился сын Иван-царевич. Няньки его качают, никак укачать не могут; зовут отца:
— Царь, великий государь! Поди, сам качай своего сына.
Царь начал качать:
— Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.
Царевич уснул и проспал трое суток; пробудился — пуще прежнего расплакался. Няньки качают, никак укачать не могут; зовут отца:
— Царь, великий государь! Поди, качай своего сына.
Царь качает, сам приговаривает:
— Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.
Царевич уснул и опять проспал трое суток; пробудился, еще пуще расплакался. Няньки качают, никак укачать не могут:
— Поди, великий государь! Качай своего сына!
Царь качает сам, приговаривает:
— Спи, сынок! Спи, возлюбленный! Вырастешь большой, сосватаю за тебя Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.
Царевич уснул и опять проспал трое суток. Пробудился и говорит:
— Давай, батюшка, свое благословение; я поеду жениться.
— Что ты, дитятко! Куда поедешь? Ты всего девятисуточный!
— Дашь благословение — поеду и не дашь — поеду!
— Ну, поезжай! Господь с тобой!
Иван-царевич срядился и пошел коня доставать; отошел немало от дому и встретил старого человека.
— Куда, молодец, пошел? Волей али неволей?
— Я с тобой и говорить не хочу! — отвечал царевич, отошел немного и одумался: «Что же я старику ничего не сказал? Стары люди на ум наводят».
Тотчас настиг старика:
— Постой, дедушка! Про что ты меня спрашивал?
— Спрашивал, куда идешь, молодец? Волей али неволей?
— Иду я сколько волей, а вдвое неволей. Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, судил за меня высватать Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.
— Хорош молодец, учтиво говоришь! Только пешему тебе не дойти — Ненаглядная Красота далеко живет.
— Сколь далеко?
— В золотом царстве, по конец свету белого, где солнышко восходит.
— Как же быть-то мне? Нет мне, молодцу, по плечу коня неезжалого, ни плеточки шелковой-недержалой.
— Как нет! У твоего батюшки есть тридцать лошадей — все, как одна; поди домой, прикажи конюхам напоить их у синя моря: которая лошадь наперед выдвинется, забредет в воду по самую шею и как станет пить — на синем море начнут волны подыматься, из берега в берег колыхаться, ту и бери!
— Спасибо на добром слове, дедушка!
Как старик научил, так царевич и сделал; выбрал себе богатырского коня, ночь переночевал, поутру рано встал, растворил ворота и собирается ехать. Проговорил ему конь человеческим языком:
— Иван-царевич! Припади к земле; я ты (тебя) трижды пихну.
Раз пихнул и другой пихнул, а в третий не стал:
— Ежели в третий пихнуть, нас с тобой земля не снесет!
Иван-царевич выхватил коня с цепей, оседлал, сел верхом — только и видел царь своего сына!
Едет далеким-далеко, день коротается, к ночи подвигается; стоит двор — что город, изба — что терем. Приехал на двор — прямо ко крыльцу, привязал коня к медному кольцу, в сени да в избу, Богу помолился, ночевать попросился.
— Ночуй, добрый молодец! — говорит ему старуха. — Куда тебя Господь понес?
— Ах ты, старая сука! Неучтиво спрашиваешь. Прежде напои-накорми, на постелю повали, втепор[176] и вестей спрашивай.
Она его накормила, напоила, на постель повалила и стала вестей выспрашивать.
— Был я, бабушка, в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.
— Хорош молодец! Учтиво говоришь. Я седьмой десяток доживаю, а про эту красоту слыхом не слыхала. Впереди по дороге живет моя большая сестра, может, она знает. Поезжай-ка завтра к ней, а теперь усни: утро вечера мудренее!
Иван-царевич ночь переночевал, поутру встал раненько, умылся беленько, вывел коня, оседлал, в стремя ногу клал — только его и видела бабушка! Едет он далеким-далеко, высоким-высоко, день коротается, к ночи подвигается; стоит двор — что город, изба — что терем. Приехал ко крыльцу, привязал коня к серебряному кольцу, в сени да в избу, Богу помолился, ночевать попросился. Говорит старуха:
— Фу-фу! Доселе было русской коски видом не видать, слыхом не слыхать, а ноне русская коска сама на двор приехала. Отколь, Иван-царевич, взялся?
— Что ты, старая сука, расфукалась, неучтиво спрашиваешь? Ты бы прежде накормила, напоила, на постелю повалила, тожно бы вестей спрашивала.
Она его за стол посадила, накормила-напоила, на постелю повалила; села в головы и спрашивает:
— Куда тя Бог понес?
— Был я, бабушка, в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту, трех мамок дочку, трех бабок внучку, девяти братьев сестру.
— Хорош молодец! Учтиво говоришь. Я восьмой десяток доживаю, а про эту красоту еще не слыхивала. Впереди по дороге живет моя большая сестра, может, она знает; есть у ней на то ответчики: первые ответчики — зверь лесной, другие ответчики — рыба и гад водяной; что ни есть на белом свете — все ей покоряется. Поезжай-ка завтра к ней; а теперь усни: утро вечера мудренее!
Иван-царевич ночь переночевал, встал раненько, умылся беленько, сел на коня — и был таков! Едет далеким-далеко, высоким-высоко, день коротается, к ночи подвигается; стоит двор — что город, изба — что терем. Приехал ко крыльцу, прицепил к золотому кольцу, в сени да в избу, Богу помолился, ночевать попросился. Закричала на него старуха:
— Ах ты, такой-сякой! Железного кольца недостоин, а к золотому коня привязал!
— Хорошо, бабушка! Не бранись: коня можно отвязать, за иное кольцо привязать.
— Что, добрый молодец, задала тебе страху! А ты не страшись да на лавочку садись, а я стану спрашивать: из каких ты родов, из каких городов?
— Эх, бабушка! Ты бы прежде накормила-напоила, втепор вестей поспрошала; видишь — человек с дороги, весь день не ел!
— Усни же ты, с богом (рис. Л. Альбрехта)
В тот час старуха стол поставила, принесла хлеба-соли, налила водки стакан
