яства сахарные, за питья медовые.
На море, на океане, на острове на Буяне стоит бык печеный: в заду чеснок толченый, с одного боку-то режь, а с другого — макай да ешь.
В чистом поле, в широком раздолье, за темными лесами, за зелеными лугами, за быстрыми реками, за крутыми берегами.
Я сам там был, мед и пиво пил, по усам текло, а в рот не попало; на душе пьяно и сытно стало.
Под светлым месяцем, под белыми облаками, под частыми звездами и проч.
Шапка-невидимка. Сапоги-самоходы. Скатерть-хлебосолка. Сума — дай пить и есть. Ковер-самолет и проч.
Конь бежит, земля дрожит, из ушей полымя пышет, из ноздрей дым столбом (или полымя из ноздрей, дым из ушей).
На море, на океане, на острове на Буяне, лежит бел-горюч камень Алатырь[11].
Свистнул, гаркнул молодецким посвистом, богатырским покриком.
Под темными лесами, под ходячими облаками, под частыми звездами, под красным солнышком.
Попрыски (след) молодецкие, из-под копыт комья богатырские.
Утка крякнула, берега звякнули, море вболталось, вода всколыхалась.
По локоть в красном золоте, по колени ноги в чистом серебре.
Доселе русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а ныне русский дух воочию является.
Хвостом след устилает, долы и горы промеж ног пускает.
Стань, белая береза, у меня назади, а красна девица напереди!
Вправо поедешь (или — по раздорожью) — коня потеряешь, влево поедешь — самому живу не быть.
Семи пядей во лбу. Промеж глаз калена стрела укладывается.
Мертвой водой окропить — плоть и мясо срастаются; живой водой окропить — мертвый оживает.
Меч-кладенец. Калена стрела. Тугой лук. Копье булатное, мурзамецкое[12].
Свинка — золотая щетинка. Конек-горбунок. Змей Горыныч. Сивка-бурка, вещая каурка.
Кузнец и черт
Жил-был кузнец, у него был сын лет шести, мальчик бойкий и разумный. Раз пошел старик в церковь, стал перед образом Страшного Суда и видит: нарисован черт, да такой страшный, черный, с рогами и с хвостом. «Ишь какой! — подумал он. — Дай-ка я себе намалюю такого в кузнице». Вот и нашел маляра и велел ему нарисовать на дверях кузницы черта точь-в-точь такого, какого видел в церкви. Нарисовал маляр. С той поры старик как войдет в кузницу, всегда взглянет на черта и скажет: «Здорово, земляк!». А после разведет в горне огонь и примется за работу. Жил эдак кузнец в ладу с чертом лет с десяток, потом заболел и помер. Стал сын его за хозяина, принялся за кузнечное дело; только не захотел он почитать черта, как почитал его старик. Придет ли поутру в кузницу — с ним никогда не поздоровается, а заместо ласкового слова возьмет самый что ни есть большой молот и огреет этим молотом черта прямо в лоб раза три, да потом и за работу. А как настанет у Бога праздник — сходит он в церковь, поставит святым по свечке; а к черту придет — и плюнет в глаза. Прошли целые три года, а он все угощает нечистого каждое утро то молотом, то плевками. Терпел, терпел черт, да и вышел из терпения; невмоготу стало. «Полно, — думает, — принимать мне от него такое надругательство! Дай ухитрюсь да что-нибудь над ним сделаю».
Кузнец и художник (рис. В. Ткаченко)
Кузнец (рис. В. Ткаченко)
Вот обернулся черт парнем и приходит в кузницу. «Здравствуй, дядя!» — «Здорово». — «А что, дядя, возьми меня к себе в ученье? Буду тебе хоть уголья таскать да меха раздувать». Кузнец тому и рад: «Отчего не взять! Вдвоем скорей…» Пошел черт в науку, пожил месяц и узнал кузнечное дело лучше самого хозяина: чего хозяин не сможет, то он сделает. Любо-дорого посмотреть. Кузнец уж так его полюбил, уж так им доволен, что и сказать нельзя. В другой раз сам нейдет в кузницу — надеется на работника: он всем управит. Раз как-то не было хозяина дома, а в кузнице оставался один работник. Видит он — едет мимо старая барыня, высунул голову из дверей и давай кричать: «Эй, господа! Вы пожалуйте сюда; здесь новая работа открывается; старые в молодых переделываются». Барыня сейчас из коляски да в кузницу. «Чем ты это похваляешься? Да вправду ли?» — спрашивает парня. «Не учиться нам стать! — отвечает нечистый. — Коли б не умел, так и не вызывался бы». — «А что стоит?» — спрашивает барыня. «Да всего пятьсот рублей». — «Ну, вот тебе деньги, сделай из меня молодую». Нечистый взял деньги, посылает кучера на деревню: «Ступай, — говорит, — притащи сюда два ушата молока»; а самое барыню схватил клещами за ноги, бросил в горн и сжег всю дочиста; только одни косточки и остались. Как принесли два ушата с молоком, он вылил их в кадушку, собрал все косточки и побросал в молоко. Глядь — минуты через три выходит из молока барыня: живая, да молодая, да красавица!
Барыня и черт (рис. В. Ткаченко)
Села она в коляску и поехала домой; входит к барину, а тот уставил на нее глаза и не узнает своей жены. «Что глаза-то выпучил? — говорит барыня. — Видишь, я и молода, и статна; не хочу, чтоб у меня муж был старый! Сейчас же поезжай в кузницу, пускай и тебя перекуют в молодого… а то и знать тебя не хочу!» Нечего делать, поехал барин.
Минуты через три выходит из молока барыня. Живая, да молодая, да красивая (рис. В. Ткаченко из собрания А. Е. Бурцева)
А тем временем кузнец воротился домой и пошел в кузницу; смотрит — нету работника; искал-искал, спрашивал-спрашивал, — нет как нет, и след простыл. Принялся один за работу, только молотом постукивает. Приезжает барин и прямо в кузницу: «Сделай, — говорит, — из меня молодого». — «В уме ли ты, барин? Как сделать из тебя молодого?» — «Ну, там как хочешь!» — «Я ничего не знаю». — «Врешь, мошенник! Коли переделали мою старуху, переделывайте и меня; а то мне житья от нее не будет». — «Да я твоей барыни и в глаза не видал». — «Все равно, твой работник видел. Если он сумел дело повершить, так ты, старый мастер, и подавно
