в руках небольшой радиоприёмник. Включила его, нацепила на ухо «пуговицу» переводчика и принялась прокручивать диапазон частот. Затем сообщила:
— Вот здесь тётя что-то рассказывает, но я не понимаю, о чём она говорит, хотя перевод есть.
Шипение помех – словно где-то на берег накатывались холодные, пенные волны. И приёмник ожил. Женщина вещала глубоким, утробным голосом, растягивая слова, словно вкушая их:
… — готовы в невинности встретить нашего славного Короля… И эта готовность есть в нас. Она есть в ваших потаённых окнах. И вы осознаете – нужно понять это, сродниться с этой мыслью. Это потребует внимания к мелочам. Это потребует безгрешной жизни. Это потребует эмоций и самоотверженности. Это потребует смерти – и только Бог сможет даровать это. Вы бессильны пойти против семени Господня… И таков путь сквозь Его великие коридоры – путь через коридоры к Его совершенству. Коридоры, через которые шли пророки, через которые проникали они, ведомые ури͐мом и тумми͐мом в это великое море тьмы…
Женщина сделала паузу, затем продолжила несколько изменившимся голосом – глухим, идущим будто со дна, из-под толщи спёртой, мёртвой волны. Какая-то пугающая, мечтательная нежность постепенно окутывала комнату, я почти слышала скрипичный смычок, ведомый этим голосом сквозь тьму:
… — И я проникла в эти коридоры и прошла сквозь последний из них, прошла через тёмные серпантины туда, где Они сидели, где Они были и есть… И когда вы проникнете к высшему Господу, вы уверуете в то, что лишились рассудка, что сошли с ума… Но я говорю вам – если вы войдёте в эту тайную дверь и погибнете ради природы Его, вы проникнете в эту тьму… Многие мужчины и женщины были помещены в дом скорби, когда это случилось с ними. И они до сих пор находятся там, их считают безумцами, но они увидели то, что есть на самом деле…
От этого голоса, от этих слов по коже ползли ледяные мурашки. Это был не бред – но отчёт. Отчёт души, прошедшей через то, куда не должен заглядывать человеческий разум. В её словах о «коридорах», «тьме» и «Них» звучало слишком знакомое эхо. Эхо того, что рассказал Созерцающий, эхо пустоты, что была вместо глаз у Эмиссаров.
Она не лгала и не выдумывала. Она описывала. И в этом было столько искреннего, святого ужаса, что мой собственный страх перед мертвецами показался детской сказкой. Это был страх следующего порядка – страх перед тем, что корёжит не тела, а сами смыслы. Но, что ужаснее всего, в её словах о «доме скорби» и «безумцах» я услышала не осуждение, не сочувствие и даже не само безумие, а горькую гордость избранницы.
Мне стало физически плохо.
— Это страшно, — тихо сказала я, и эти слова были мольбой – о том, чтобы Алиса никогда не поняла, о чём идёт речь. Чтобы этот вирус трансцендентного безумия не добрался до её детской, выстроенной на правилах вселенной.
— Вы понимаете, что она говорит? — спросила Алиса.
— Нет, — соврала я. — Я понимаю слова, но смысла в них нет.
— А где ваш переводчик? — девочка принялась заглядывать мне в ухо.
— Он у меня в голове, — сказала я. — Встроен.
— У вас так много всего встроенного, — констатировала Алиса.
Она вновь сменила частоту – и я вздохнула с облегчением. Дальше были только помехи, под тонкими пальцами девочки приёмник пробежал сквозь весь диапазон и вернулся к самому началу.
— И это… всё? — спросила я, с содроганием прокручивая в голове слова, провозвещавшие апокалипсис и страшный суд. — Всего одна радиостанция?
— Были ещё две, — сообщила Алиса. — Дядя говорил о погоде, передавал какую-то служебную информацию, рассказывал странные и интересные истории из жизни. А ещё работала музыкальная волна. Там крутили красивую музыку. Хорошую. Вот… — Щелчок, лёгкое движение пальчика – и снова одни помехи. — Но вчера они обе перестали работать.
Значит, это была вышка повстанцев. Какая простая человеческая доброта – дать людям хоть крохотную отдушину в этом аду… Пожалуй, останься я в одиночестве в компании радио-проповеди хоть на день – я наверняка свихнусь.
— Зато у меня есть колокольчики. — Алиса посмотрела на меня, и впервые уголки её глаз дрогнули в подобии улыбки. — Когда дует ветер, они всегда звенят. Папа повесил их в печной трубе, чтобы я не слушала больных.
— Больных? — переспросила я.
— Да, он так называл тех, кто… Ну, поменялся…
Как много зависит от выбранного слова… Для меня они были ходячими трупами, а Алиса считала их «больными». Теми, кто ещё способен на исцеление.
— Ты хочешь чем-нибудь заняться? — спросила я, переводя тему. — Например, поиграть. Какие у тебя есть игры?
— Давайте, — тут же оживилась Алиса. — У меня очень много всяких игр. Есть настольные, конструкторы, пластилин… Даже игровая приставка, но она мне уже надоела – одной играть скучно…
Девочка вприпрыжку направилась к винтовой лестнице на третий этаж, и я последовала за ней. Лестница привела нас в полутёмный детский рай в пастельных тонах, с наглухо завешенными окнами. Двухэтажная кровать с письменным столом под самым наклонным окном вызвала у меня щемящий, почти физический приступ зависти к этому безвозвратно утерянному детству.
Книжные полки были уставлены сказками, энциклопедиями и сувенирами, целый стеллаж буквально ломился от кукол и игрушек, а по полу протянулась извилистая железная дорога с многочисленными строениями из разнообразных конструкторов.
— Будь у меня в детстве такая комната, я бы отсюда не вылезала, — мечтательно протянула я, глядя на полдюжины глобусов, висящих под купольным сводом башни.
Вокруг люстры-воздушного шара с каким-то животным в люльке был развешен весь Сектор – оранжевый Пирос, цветущая салатовая Кенгено, пёстрая Земля, сетчатый оливково-голубой калейдоскоп Каптейна, синяя Цикония и даже Джангала. Я даже различала какие-то обозначения, чёрными стежками нанесённые на шарики.
— Их можно опустить, а ещё в них есть подсветка, — сказала девочка, мигом оказалась у стола и нажала одной лишь ей известную кнопку.
Планеты загорелись изнутри, проявляя мельчайшие детали рельефа. Их мягкий свет почти согревал комнату. Кенгено бесшумно спустилась и зависла у меня перед глазами.
Вот он, родной край… Симерийская равнина, кристальные озёра, вечная весна… Всё это было теперь лишь красивой картинкой на пластиковом шаре. Где-то прямо над ним, в точке, которой не могло быть на этой безупречной модели, должно быть чёрное пятно. Пятно чёрной сферы, стирателя, «жнеца».
