повозок останавливается, и конвоиры через решетку в стене переговариваются с охранниками тюрьмы. И хотя на дворе лето, сырой холод пронизывает Сару до костей. Она чувствует, как дождь насквозь пропитывает грубую ткань ее хлопкового платья и начинает ручейками стекать по спине. Сара вдыхает ветерок, дующий с реки: в нем чувствуется запах глины и смолы, но все же он освежает после затхлого зловония Ньюгейта. На рябящей поверхности бурых вод Темзы виднеется баржа со спущенными парусами: она направляется к пристани, а еще пара рыбаков забрасывает сети с лодчонки, такой крошечной и ветхой на вид, что она в любой момент грозит пойти на дно. Над их головами кружат и пикируют к воде чайки, жалобно покрикивая. Внезапно сквозь туман прорывается столп бледного света, роняя отблески на воду позади лодки. Сара наблюдает, как три чайки стремглав бросаются вниз в этот столп света к рыболовной сети и неистово хлопают крыльями, нацелив когтистые лапы на попавшую в ловушку рыбу.
– Слезайте, слезайте! – кричит заключенным один из конвоиров. Женщины неуклюже выбираются из повозок: мешают кандалы на руках и ногах. Где-то в глубине тюремной территории Сара слышит звон колокола. А потом ворота Миллбанка медленно отворяются им навстречу.
Она ожидает увидеть внутри тюремный двор, но вместо него они попадают в караульную будку, встроенную прямо в стену: странное вытянутое помещение с высоким потолком, где стоит длинный узкий стол. За столом сидит худощавый мужчина в рубашке с высоким воротничком, а на самом кончике его похожего на клюв носа болтается пенсне. Перед мужчиной лежит огромная книга в кожаном переплете, открытая на первой странице и пока совершенно пустая.
– Имя и возраст! – рявкает он каждой из женщин, входящих в помещение. И записывает их ответы в книгу черной с золотом перьевой ручкой, такой же новехонькой, как и книга. Внешние ворота захлопнулись за женщинами, погрузив их в полумрак. Помещение освещается лишь двумя узкими окнами и свечами в обоих концах стола. Каждая из женщин произносит свое имя, потом к ней подходит охранник и снимает с рук и ног кандалы.
Сара так увлекается наблюдением за пером, которое выписывает на бумаге витиеватые вензеля имен и цифр, что не замечает еще одну фигуру, стоящую в тени в дальнем конце караульной, скрестив руки на груди и молча наблюдая за женщинами. Только после того, как завершается перекличка, этот человек выходит вперед и обращается к вновь прибывшим. Голос у него тихий и на удивление высокий, почти как у женщины, лицо мягкое и округлое, щеки розовые, а на голове ореол густых курчавых седых завитков.
– Меня зовут Шерман, и я начальник этого исправительного учреждения… – произносит он.
По непонятной причине Сару вдруг начинает бить дрожь. Голова кружится, и она слышит только отдельные слова начальника, вьющиеся вокруг назойливыми мухами: «дисциплина», «молитва», «труд», «милосердие», «послушание». Только последние два предложения полностью доходят до ее мозга:
– В этом здании вам не разрешено разговаривать ни с охранниками, ни друг с другом без особого на то разрешения. Всего доброго.
После будки привратников они проходят через пустынный двор, похожий на строительную площадку: там высятся горы песка, свалены в неряшливые кучки доски, разбросаны бесхозные тачки и кирки. Женщин ведут стайкой вверх по лестнице к дубовым внутренним дверям тюрьмы, а потом в узкий коридор со сводчатым потолком, словно в старой церкви. Когда они входят во внутреннее помещение, Элиза Ди, идущая сразу впереди Сары, поворачивается к ней и прижимает палец к губам, состроив забавную гримасу.
– Следуйте за мной, – приказывает охранник, и они устремляются в дальний конец коридора, где их провожатый, пыхтя и производя массу шума, перебирает огромную связку ключей и наконец выбирает тот, что отпирает дверь, ведущую к слабо освещенной винтовой лестнице. Молча шагая вверх по ступенькам, Сара ощущает, как ее охватывает все более глубокий страх, причина которого ей самой неясна. Сердце так сильно колотится в груди, что Сара не в силах дышать. Она цепляется рукой за центральный каменный столб лестницы, чтобы удерживать равновесие, и пальцы оставляют влажные отметины на его новой, только что обтесанной поверхности.
Пройдя только часть лестницы вверх, охранник отпирает еще одну дверь и ведет заключенных в другой коридор – в точности такой же, как предыдущий. И тут Сара осознаёт причину своего жуткого страха. Она пытается различить звуки, которые должны издавать другие обитатели здания: топот шагов, грохот дверей, гул голосов из камер – но ничего не слышит. Ни один звук не проникает снаружи, ни один не раздается внутри, кроме приглушенных шагов ее спутниц в бесконечно длинном коридоре. Потом они спускаются по другой спиральной лестнице и идут еще по одному коридору, а Сара слышит, как громко пульсирует кровь у нее в висках.
Время словно поворачивается вспять. Сводчатые потолки и глубоко утопленные в стены окна напоминают Саре старинный дом, на который они как-то наткнулись с братьями и сестрами, когда всей семьей охотились на кроликов в лесу Эбби-Вуд. Говорили, что там бродят призраки монахов. Но в Миллбанке пахнет свежей штукатуркой и краской, а бесконечные деревянные двери не успели потемнеть от времени. Похоже, они единственные обитатели этой цитадели. Прошлое вторглось в настоящее.
А может, они и вовсе единственные живые люди, оставшиеся в мире.
Помещение, куда приводят Сару, огромное, и в нем гуляет эхо. Ее привели сюда одну, в сопровождении лишь смотрительницы. Где-то в темном углу капли воды падают одна за другой в лужицу на полу. Стук каждой капли гулко разносится по сводчатому помещению. Внутрь проникает слабый свет из узких окон на дальней стене. В каменном полу сделаны четыре круглых углубления, напоминающих огромные котлы. Три пустые, а один наполнен чуть теплой водой.
– Снимай одежду, – велит смотрительница, и голос ее гудит в пустом пространстве.
Сара стягивает мокрое платье и нижнюю рубашку и кладет стопкой на каменную плитку. Воздух тут прохладный и влажный, а вода в углублении, куда она спускается, едва теплая. Смотрительница придвигает ногой на край ванны металлическое блюдце с мягким мылом.
– Потрись хорошенько вот этим, – приказывает она.
С того момента, как Сара переступила порог камеры в Ньюгейте, где воды для мытья давали мало, она ни разу не снимала одежду и не мылась целиком, и теперь разглядывает свое тело, как чужое: изучает ноги в мутноватой воде, потемневшие от грязи и исхудавшие до костей. Словно у нищенки, думает она.
Пока она натирается мылом, ее внезапно ослепляет и оглушает, чуть не утопив, ушат ледяной воды, вылитой сверху на голову смотрительницей.
– Теперь вылезай, – командует та, как только Саре удается
