благополучного исхода была высокой.
Попытки не впускать к себе назойливых гостей привели к появлению «хитрых домов»: строения, на первый взгляд небольшие и маловместительные, внутри оказывались довольно просторными.
Для достижения этой оптической иллюзии мадридцы шли на всевозможные ухищрения: возводили один этаж у подножия холма, пользуясь неровным рельефом, а другой – на вершине; отделывали подвалы; превращали внутренние дворы в жилые помещения; вставляли окна между двумя этажами, которые после этого выглядели как один; обходились вовсе без окон, проделывая крошечные потолочные отверстия, не позволявшие определить количество этажей, или устраивали мансарды под крутыми крышами.
Кастро не нуждались в таких уловках, поскольку их дом был внесен в список нематериальных владений и облагался ежегодной пошлиной в размере пяти тысяч мараведи. Эта привилегия значительно повышала продажную цену, но, не желая впускать в свой новый дом постояльцев и полагая, что их отсутствие стоит затраченных усилий, Себастьян смирился.
Вторая особенность дома, побудившая Себастьяна приобрести его, касалась самого места. Дом стоял на Зеркальной улице, а слово «зеркало», или «зерцало», входило в название первого закона, включавшего положения о нотариате: «Зерцало права». Профессиональный нотариус, а также знаток и неутомимый исследователь истории своего ремесла, Себастьян счел, что о таком совпадении распорядилась сама судьба, и без колебаний уплатил требуемую сумму.
Таким авантюрным способом печальный одинокий вдовец, снимавший ветхую комнатенку, внезапно превратился в любящего мужа, без пяти минут отца, а заодно и владельца уютного дома. И все это произошло одновременно.
Четвертого мая 1607 года на свет появился Алонсо Кастро. Злые языки утверждали, что это случилось преждевременно, даже слишком преждевременно; но для родителей он был первенцем, а для регистрационной палаты – законным отпрыском двух состоящих в браке христиан, родившимся в городе Мадриде и крещенным в церкви Сан-Хинес.
Себастьян сразу же ощутил кровную связь с сыном. Он нежно поглаживал серпик луны на его коже, в точности такой же, какой был на предплечье матери; а когда младенец впервые отозвался на ласку, схватив его за большой палец, обоих навсегда соединили прочные, нерушимые узы.
Преисполненная решимости сдержать обещание, Маргарита залечила сердечные раны и целиком посвятила себя супругу. Однако отголоски прошлого преследовали ее, поскольку Алонсо весьма напоминал ей молодого аристократа.
Мальчик был идальго с головы до ног: обходительный, элегантный и статный. Несмотря на это, физическое сходство между отцом и сыном было неочевидным: Алонсо тоже был непомерно высоким, со светлыми глазами и волнистыми волосами, но цвет тех и других настолько отличался, что родство почти не прослеживалось. У отца были серые глаза, у сына – темно-зеленые с золотистыми искорками, которые достались ему от Маргариты с ее медовыми радужками. Иными были и волосы: от отца мальчик унаследовал демонические кудри, однако у первого они были черными, а у второго – каштановыми с золотистыми бликами, сродни материнским.
Греческий нос Алонсо мало напоминал орлиный нос отца, и, хотя мощные челюсти придавали мужественное выражение лицам обоих, Алонсо не достался раздвоенный отцовский подбородок, зато на щеке имелась ямочка, которая появлялась и у Маргариты, стоило той улыбнуться. Но с ямочками или без них, улыбки обоих – озорные, открытые и в высшей степени обаятельные – сразу же наводили на мысль о родстве.
Короче говоря, в лице мальчика сочетались черты обоих родителей, но так неявно, что любое утверждение о сходстве казалось натянутым.
С Себастьяном же у него не имелось ничего общего: среднего роста, с гладкими каштановыми волосами, черными глазами, обычным подбородком и щеками без ямочек, тот ничем не напоминал своего первенца.
Тринадцать лет спустя, когда всем уже казалось, что общих детей у них не будет, родился Диего Кастро: для Маргариты – второй родной ребенок, для Себастьяна… тоже.
6
Возвращение в настоящее
– Супруг! – позвала Маргарита. – Что вы там делаете?
– Простите, дорогая, – извинился Себастьян. – Я погрузился в воспоминания и отвлекся.
– Возвращайтесь поскорее, вы нужны в настоящем. Алонсо изводит Теодору и каждое утро устраивает в спальне кавардак. Он и сегодня ей досаждал – плач бедной женщины был слышен даже в моих покоях. Проводите его на кухню и проследите, чтобы перед уходом в школу он извинился.
– Клянусь Богом, отец, я невиновен.
– Алонсо! – воскликнула Маргарита с притворным испугом. – Сколько раз тебе повторять: не произноси имя Господа всуе.
– Мать права, – нахмурился Себастьян. – Церковь порицает и даже наказывает тех, кто использует Божье имя без надобности. Если ты собрался что-либо решительно заявить, добавь к этому: «взываю к Небесам».
– Что? – покосился на него Алонсо. – К каким таким небесам?
– Так называют Бога, чтобы клясться Его именем, не нарушая вторую заповедь.
– Понял, отец. Итак, я даю клятву Небесам, что не устраивал никакого кавардака и не обижал Теодору. Она сама досаждает мне своей галисийской галиматьей.
– Очень хорошо, сын мой, – с облегчением вздохнул Себастьян.
– Очень хорошо? – возразила Маргарита. – У него на все находится оправдание, и, по-вашему, это «очень хорошо»?
Но Себастьян больше ее не слушал. Шахматная доска в руках Алонсо напомнила ему о новой стратегии, которой он собирался обучить сына, и он невольно улыбнулся, сгорая от нетерпения.
– С какой стати вы улыбаетесь? – Маргарита проследила за взглядом мужа и, поняв причину его радости, сердито покачала головой. – Что вам ни говори, как об стенку горох! Я пытаюсь приструнить ребенка, а вы сбиваете его с толку этой дурацкой шахматной доской.
– Разве вы не гордитесь его мастерством в столь благородном искусстве?
– Наоборот, мне оно совсем не по душе. И зачем только вы приобщили его к этому бесполезному увлечению! Хуже, чем голубей гонять.
– Неправда, – возразил Себастьян, заговорщически подмигивая Алонсо. – Шахматы – кузница рыцарства…
– …И благородства, свойственного истинным идальго, – подхватил тот.
– Эта глупая игра сводит вас с ума, – повторила Маргарита. – И нечего перемигиваться, я все вижу. Вы добьетесь лишь того, что этот бездельник будет и дальше предаваться сумасбродству.
– Хорошо, дорогая. Я позабочусь о том, чтобы он извинился перед Теодорой. Вы удовлетворены?
– Нисколько, но давайте прервем этот разговор. Займитесь наконец делами, иначе Алонсо опоздает в школу.
Дабы избежать дальнейших упреков, отец и сын молча вышли из спальни и спустились на кухню.
Это было просторное помещение с кессонным потолком и полом с аккуратно положенной мозаикой. Арка в левой стене вела в небольшую столовую, отдельное помещение, где обычно трапезничали слуги. Убранство было строгим: двенадцатисвечный канделябр, буфет, две передвижные скамьи из орехового дерева и единственный во всем доме стол, который никогда не сдвигался с места.
Знатные люди обычно обедали в своих гостиных, но мебели, предназначенной для употребления пищи, там не
