было, поскольку она занимала слишком много места и загромождала пространство, поэтому в нужное время слуги приносили доску, устанавливали ее на козлы и застилали скатертью. Когда хозяева заканчивали трапезу, слуги приступали к разборке импровизированного стола и прятали его части. Отсюда пошло выражение «poner y quitar la mesa»[11], широко используемое в современном языке.
Позади столовой для слуг находилась собственно кухня. Верхняя половина ее стен была окрашена красной охрой, нижняя – отделана бело-голубой талаверской плиткой.
Напротив входной двери располагалась еще одна дверь, а рядом – окно. Они выходили на задний двор, отделенный от улицы обветшалой каменной изгородью. Некоторые камни выпали, Теодора пыталась загородить эти отверстия кустами, но все же стена настоятельно требовала ремонта: какой-нибудь злодей мог воспользоваться лазейками и обокрасть дом или напугать всех до полусмерти.
В оконном проеме располагался холодный шкаф, где продукты сохраняли свежесть, со стороны улицы была натянута металлическая решетка, защищавшая от насекомых. С внутренней стороны шкаф закрывался сосновыми ставнями, помогавшими удерживать прохладу.
В правую стену был вделан камин, по бокам от него стояли две скамейки, отделанные той же бело-голубой плиткой, что и нижняя часть стен. Правда, ее было едва видно под масленками, оплетенными бутылями, котлами, медными сковородками, глиняными мисками, шоколадницами, керамическими горшками, кастрюлями и прочим кухонным скарбом. С двух вешалок для утвари, расположенных над скамейками, свисали связки чеснока, перцы чорисеро и прочая дребедень.
В выложенной камнем нише у входа хранилась фаянсовая посуда и, кроме того, стоял буковый ящик с деревянными ложками, ножами для разделки мяса и ножичками поменьше. Еще там был одинокий стержень с двумя зубцами, именуемый «вилкой», который, по словам Себастьяна, просвещенные европейцы использовали для нанизывания кусочков еды. Маргарита воздерживалась от использования вилки с тех пор, как Церковь назвала ее сатанинским орудием, поскольку она выглядела как голова дьявола, увенчанная рогами, а суеверная Теодора к ней даже не притрагивалась. С годами это приспособление прочно вошло в домашний обиход, но в то время оно не соответствовало ни вкусам среднего класса, ни тем более привычкам простых людей.
В центре возвышался стол, на который Теодора поставила дымящуюся миску с торресно[12], графин с водкой и миску с летуарио – мармеладом из кожуры горького апельсина, сваренного в меду. Этот сладчайший десерт ели на завтрак все жители Мадрида, запивая рюмочкой водки, – как утверждалось, такое сочетание помогало очистить печеночную желчь.
Стоя на коленях перед огнем, служанка напевала галисийские песенки, помешивая в сковороде, установленной на треножнике, очередную порцию шипящих торресно. Согретое теплом очага и благоухавшее восхитительным запахом жареных шкварок, это место было самым уютным в доме.
Биейто, муж Теодоры, вошел с охапкой дров и, увидев, что жена стоит к нему спиной, стащил из миски кусочек торресно.
– Сейчас же положи на место, негодник! – приказала она, мгновенно повернувшись, и замахнулась поварешкой.
– Подумаешь! Их вон сколько. Хозяйка не любит шкварки, а хозяин вообще не большой охотник поесть.
– Да что ты! До моего торресно он очень даже охоч, уминает за обе щеки. Если твои блудливые пальцы еще раз залезут в миску, отрублю, так и знай. Где Фернандо? Ушел на рассвете за молоком и до сих пор не вернулся. Неужто сбежал в Индии, отыскивая корову?
– Я никуда не сбежал, тетушка, хотя мне и охота куда-нибудь смыться, а не гнуть спину перед семейством чванливых зазнаек, – проворчал коренастый юноша с глиняной бутылью в руках, перешагивая через порог.
– Не смей оскорблять Кастро, они дают тебе работу и пропитание, неблагодарное чучело, – возмутилась Теодора и отвесила парню затрещину. – Где ты шлялся? Если узнаю, что снова влез в уличную драку, прибью!
– Какая там драка, вы же сами отправляете меня с поручениями еще до петухов! Улицы в это время пусты, драться не с кем. – Фернандо отскочил в сторону, уворачиваясь от нового удара. – А задержался я потому, что вымя у ослицы высохло, как пустая глазница, и молочнику стоило немалых трудов наполнить кувшин.
Рука юноши, потянувшаяся к блюду с торресно, застыла на полпути от удара ложкой.
– Чтоб вам пусто было обоим! – воскликнула Теодора. – Хватит красть кушанья у хозяев! Брысь отсюда!
Биейто и Теодора уже десять лет вели хозяйство в доме Кастро. Несколько месяцев назад Фернандо, племянник Теодоры, осиротел, супруги забрали его к себе и попросили Себастьяна подыскать для него работу, но, как часто бывает, великодушный поступок навлек на них множество неприятностей.
Фернандо, пятнадцати весен от роду, строптивый и задиристый, ежедневно с кем-нибудь дрался. Мало того, завидуя благополучию хозяйского сына, он возненавидел Алонсо и, тяготясь своим положением слуги, не упускал случая поиздеваться над ним. Алонсо пытался избежать ссор, но тот шагу не давал ему ступить, и оба постоянно цапались. Это раздражало Маргариту и очень беспокоило Теодору: она знала, что только ради нее хозяйка до сих пор не выгнала несносного племянника из дома, и предчувствовала, что рано или поздно стычки перерастут в нечто большее – тогда задире укажут на дверь.
Выставив Биейто и Фернандо из кухни, служанка возобновила свою бурную деятельность, однако вскоре снова приостановила ее: в кухню вошел Себастьян, а за ним Алонсо.
– Простите, что завтрак до сих пор не готов, сеньор, – пролепетала Теодора, бросив на мальчика гневный взгляд. – Кое-что меня… отвлекло, но даю слово северянки, что я хлопочу с ранней зари.
– Не переживайте, я собираюсь сделать выговор не вам, а своему сыну, – сообщил Себастьян, пробуя летуарио. – Уделите ему минутку? Он хочет вам кое-что сказать.
Алонсо подошел к служанке и поцеловал ей руку:
– Благоуважаемая сеньора, я весьма сожалею, что опечалил вас. Простите меня, пожалуйста.
– Сам знаешь, как смягчает мое глупое сердце твоя трубадурская лесть, – улыбнулась Теодора, ласково потрепала мальчика по щеке, затем повернулась к столу и выдала ему кружку молока, хлеб с маслом и торресно. – Прощаю, прощаю, негодник. А теперь жуй быстрее, в школу пора.
В этот момент появилась Маргарита, прибранная, в изысканном одеянии – хубон и баскинья[13] темно-синего цвета, которая мягко облегала ее стан, подчеркивая его стройность. Однако достоинства фигуры оставались почти незаметными, потому что поверх всего была накинута ропа из серебристого шелка, которая оставляла особенности телосложения на волю фантазии, однако чрезвычайно шла Маргарите, подчеркивая присущие ей изящество и благородство. Дома она почти не снимала ее, как и любая другая дама, не желавшая портить свои наряды: этот длинный, до щиколоток, распашной халат с широкими рукавами, облегавший грудь и свободно ниспадавший ниже, служил для защиты более изысканной одежды от кухонных пятен и брызг.
Поздоровавшись со взрослыми, Маргарита подошла
