предметом было колено, но могло быть и что-то другое, кто знает. Во-вторых: сломаны ногти на обеих руках, общим счетом четыре. Но следов кожи нет, значит, она старалась ухватиться за одетое тело — или за что-то другое, кто знает. В-третьих: очень странное состояние левой руки. На безымянном пальце — глубокая царапина со следами крови. Очевидно, кто-то сорвал с него кольцо. На среднем пальце — царапина без кровоподтека. Кто-то тянул ее руку за этот палец уже после ее смерти, может быть, снимал другое кольцо. А может быть…
— Что-то другое, кто знает, — иронически закончил Ричарди, а потом спросил: — А что еще ты припас? По твоему лицу я вижу, что ты приготовил сюрприз.
Модо улыбнулся совсем по-детски.
— Мой дорогой печальный Ричарди, у твоей клиентки была разорвана внутренняя поверхность левой щеки. Кто-то дал ей пощечину перед тем, как убить.
13
Джулио Коломбо завязывал галстук перед зеркалом. Он, несомненно, был в ярости, и хуже всего было то, что ему не на кого было наброситься, кроме себя самого.
Когда он в тот вечер вернулся домой и его Энрика, как всегда, вышла ему навстречу, взяла у него шляпу и трость и крепко поцеловала его в лоб, у него не хватило смелости взглянуть ей в лицо. Все время пути он старался убедить себя, что сделал то, что сделал, на благо своей дочери, и все же не мог избавиться от крайне неприятного ощущения, что вместо добра причинил ей зло.
Дело было вот в чем: утром того же дня жена пришла к нему в магазин и решительно заявила ему, что нужно что-то сделать, чтобы избавить Энрику от ужасной судьбы — нищеты и одиночества. Джулио был уверен, что жена преувеличивает, но не нашел в себе сил возразить и дал ей себя уговорить.
В нескольких метрах от его магазина был другой большой магазин, где продавались ткани. Хозяевами этого торгового предприятия были давний друг Джулио, Лучано Фьоре, и жена Лучано, Розанна. Эти супруги, несомненно, были состоятельными людьми. Их единственный сын Себастьяно в двадцать восемь лет все еще был холост из-за того, что его родителям, в первую очередь матери, каждая девушка казалась недостаточно красивой, недостаточно здоровой или недостаточно богатой для него. Джулио подозревал, что на самом деле ни одна девушка не хочет в мужья этого легкомысленного и тщеславного молодого человека, которому так хорошо жилось за спиной родителей, что он не хотел обзаводиться своей семьей. Об этом подозрении Коломбо сказал жене, но та откровенно и прямо обвинила мужа в том, что у него не хватает мужества заняться этим делом. Услышав это, Джулио прекратил разговор, пошел в магазин Фьоре и пригласил Лучано с женой и сыном на ужин, на этот же вечер. Жена друга взяла инициативу в свои руки и с большой охотой приняла приглашение. Она уже давно думала, нельзя ли соединить браком Себастьяно и Энрику, и уже мечтала, что два предприятия объединятся в один огромный магазин шляп и тканей, которым станет управлять ее сын.
Джулио снова спросил себя, почему позволил убедить себя, что должен обмануть свою нежную Энрику.
Майоне снова шел по переулку, где жил, но в обратном направлении — домой. День был длинный и трудный и оказался еще тяжелей из-за ужасной жары, которая не давала людям передышки и теперь, хотя уже стемнело. Он думал о том, что Бамбинелла сказал по поводу Капече, и о том, что любовь ведет людей к страсти, страсть к ярости, а ярость к кровопролитию. Слова Модо, что герцогиня перед смертью получила пощечину, согласовались с рассказом информатора о том, что произошло в театре.
Неумелая попытка аккуратно уложить тело герцогини так, словно она спала, в каком-то смысле было проявлением уважения к ней после ее смерти. Бригадир привык к противоречиям в чувствах убийц, находящихся под влиянием страсти. Сначала они безжалостно убивают, а потом проявляют нежность к своей жертве.
Думая об этом, Майоне вдруг услышал, что его окликнули по имени. Кровь прилила у него к сердцу: бригадир даже слишком хорошо помнил этот низкий музыкальный голос.
— Добрый вечер, Филомена, — ответил он. — Как у вас дела?
Филомена стояла у входа в маленькую узкую улочку, носившую название переулок Фико, под сводом поставленной кем-то по обету часовенки, где сохранился старинный образ Мадонны, написанный на стене.
— Дела мои идут так, как желает Мадонна, бригадир. Как видите, я слежу, чтобы цветы и свечи здесь были в порядке. Иногда я и сама ставлю свечу и молюсь о благополучии тех, кто мне дорог. За вас тоже молюсь: я не забыла о том, как вы мне помогли.
Последние слова она подчеркнула, быстро и нежно проведя рукой по той стороне своего лица, на которой был шрам и которую скрывала тень. Другая половина лица, слабо освещенная уличным фонарем, была такой, какой ее помнил Майоне, — мучительно прекрасной.
— Филомена, мой долг — помогать людям. А в случае с вами это было еще и удовольствием, вы об этом знаете. Мне даже хотелось бы сделать для вас больше. Как дела у вашего сына Гаэтано?
— Спасибо, хорошо. Он уже не ученик. Мастер взял его к себе и говорит, что он хорошо работает. Гаэтано сумел занять место отца Ритуччи — вы ее помните? Это девочка, которая жила рядом с нами, а теперь живет у нас.
Майоне отлично помнил Ритуччу — серьезную девочку с болью и тревогой в глазах. Она была в числе людей, с которыми он случайно встретился во время событий, в которые ввязался несколько месяцев назад. Все началось в одно весеннее утро, когда он неожиданно стал перевязывать кровавую рану, которая изуродовала лицо Филомены. У бригадира на мгновение закружилась голова, когда он вспомнил то новое и сильное чувство, которое испытывал, приходя в гости к Филомене.
— Вы не хотите зайти ко мне поужинать? Я приготовлю вам что-нибудь свежее, может быть, макароны с помидорами и базиликом. Я помню, они вам нравятся — или я ошиблась?
— Спасибо, Филомена, но нет. У меня немного не в порядке желудок, поэтому я предпочитаю сегодня не ужинать.
Женщина в полумраке подошла ближе к бригадиру и всмотрелась в его лицо.
— Рафаэло, здоровы ли вы? Я вижу, вы бледны и утомлены. И вы похудели. Не заставляйте меня волноваться: вы же знаете, что очень мне дороги.
Большей похвалы Майоне не мог бы себе пожелать. Похудел! Ему как будто сказали, что у него выросли крылья и нимб.
