class="p1">— Вовсе я не болен, просто у меня был долгий рабочий день, очень долгий. Может быть, я немного устал.
Филомена озабоченно смотрела на него, слегка склонив голову к плечу. Она была невероятно прекрасна. Внезапно она вытянула руку и ласково провела ладонью по лицу Майоне. Ему эта ладонь показалась прохладной и легкой, как ветер. Майоне быстро приложил руку к козырьку фуражки и выбежал из часовни. Он чувствовал себя подлецом, как случалось при каждой его встрече с Филоменой.
Роза Вальо, няня комиссара Ричарди, была женщиной старой закваски — одной из тех, которые, чтобы выразить свою любовь, готовили любимому человеку что-нибудь поесть. А поскольку она родилась очень бедной, чем больше она кого-то любила, тем сильней ей нужно было его кормить, причем добавляя в блюда приправы. А поскольку больше всего на свете она любила Луиджи-Альфредо Ричарди, готовила для него ужасные блюда, которые могли бы убить быка, если бы какой-нибудь бык осмелился съесть ее запеченные баклажаны с помидорами и пармезаном.
Впервые она увидела своего питомца новорожденным, еще покрытым кровью. Он лежал на руках у акушерки, и его прекрасные зеленые глаза еще были закрыты. Роза держала его на руках раньше его несчастной матери, доброй баронессы Марты, которой уже столько лет не было в живых. Тысячу раз она, трудясь над вязаниьм или стирая одежду, краем глаза следила за его играми лишь для того, чтобы ее питомец не оказался в опасности: ведь он всегда был молчаливым и храбрым.
Она охраняла его тревожный сон и, если он подпрыгивал и бормотал во сне, спрашивала себя, что такое ужасное ему снится. Тысячу раз она целовала его в лоб, чтобы определить, нет ли у него жара, и безошибочно распознавала высокую температуру. После смерти его матери, и даже еще при ее жизни, Роза стала управлять немалым имуществом семьи Ричарди, которым ее питомец совершенно не интересовался. В этой роли она проявила непреклонную твердость. Это она своим крупным неуклюжим почерком писала письма фермерам и испольщикам. Она не упускала ни гроша из доходов своего питомца и все эти деньги откладывала, чтобы отчитаться, когда Луиджи-Альфредо излечится от своей полицейской мании, решит, наконец, быть бароном ди Маломонте и заведет семью.
То, что он не имел семьи, было истинным горем для няни Розы. В ее простом уме было мало твердых убеждений, и одно из них состояло в том, что без детей жизнь не может быть полной. Свою жизнь она посвятила Ричарди, и своим затянувшимся одиночеством он причинял ей больше боли и беспокойства, чем могли бы принести десять детей. Она не могла смириться с тем, что он хотел дать угаснуть своему роду. Зная, что становится дерзкой и навязчивой, она все-таки несчетное множество раз пыталась убедить его ходить в гости и знакомиться с девушками, но в ответ он лишь пожимал плечами и ласково гладил ее по голове. Одно время Роза даже думала, что ее мальчик из тех мужчин, которых не интересуют женщины, но сердце подсказывало ей, что дело не в этом, просто он не чувствует себя готовым. Нужно только, чтобы настало время.
И вот сейчас, после стольких лет, Роза, ставя на стол блюдо макарон, начиненных всевозможными вкусностями, думала, что это время, наконец, пришло. Она обнаружила, что с недавних пор Ричарди не просто выглядывал из окна своей комнаты и смотрел на девушку из дома напротив, а делал легкое движение рукой в знак приветствия. Разумеется, он не знал, что няня видит все происходящее в комнате через щель в двери. Но раз он запирался изнутри, как иначе Роза могла бы знать, что с ним все в порядке?
А девушка (ее Роза видела из своей комнаты) отвечала на его привет легким наклоном головы. «Лед начал таять, а против этой жары никакой лед не выстоит», — подумала Роза и улыбнулась.
Обычно Ричарди начинал чувствовать запах няниной еды с расстояния не меньше двенадцати метров. Комиссар знал, что у него очень тонкий нюх, но все-таки недоумевал: как соседи не протестуют против того, что няня так отравляет воздух. Впрочем, запахи, прилетевшие из его дома, были все-таки не хуже, чем зловоние гнили, которое жара насылала из соседних переулков. В общем, скрыться было некуда.
Возвращаясь домой после встречи с Модо, он все время пути размышлял над тем, что услышал от врача. Герцогиня была знакома со своим убийцей, это ясно: замок не взломан, ключи лежат в ящике, из множества безделушек, украшающих прихожую, ни одна не сломана. Но борьба все же была: это доказывают следы на теле жертвы. И подушка была с такой силой прижата к лицу герцогини, разумеется, чтобы не дать ей закричать. Может быть, Майоне был прав, когда перед уходом домой сказал, что, по его мнению, убийца сам уложил тело аккуратно — из-за уважения, из-за любви.
Из-за любви. Он видел столько странных и нелепых поступков, совершенных из-за любви! Поглощая ужин под бдительным взглядом няни Розы, Ричарди думал о том, как коварно это чувство. Оно проникает в изгибы мыслей, как инфекция в складки тела, и заражает душу. Он боролся с этой болезнью до сих пор, продолжал бороться и теперь, но не мог избавиться от тревоги. Она становилась все сильней и возникала, когда он думал о своих невинных вечерних свиданиях и о едва заметном приветствии, которым он обменивался с соседкой напротив. Он не смог бы сказать, лучше это или хуже, чем, как раньше, тайком смотреть, как она вышивает. Тогда он любовался девушкой лишь для того, чтобы впитать в себя ее нормальность, как больной пьет целебный настой из трав.
Ричарди ничего не знал о любви. Но если бы ему пришлось говорить об этом чувстве, сказал бы, что любящий должен ограждать от зла того, кого любит, даже если сам несет в себе это зло. Особенно если сам несет в себе зло. Значит, если то, что он чувствует к Энрике — любовь, он должен держать ее вдали от своего проклятия, от жестокой и ужасной боли, которую несет в себе.
Именно поэтому он не приближался к Энрике — не искал способа встретиться с ней, говорить с ней, глядя в глаза или держа за руку. Так продолжалось больше года, пока случай не свел их вместе. И теперь чистое и нежное чувство, которое он проживал на безопасном расстоянии, отравлено запахом кожи. Двадцать три часа в сутки Ричарди хотел вернуться в то время, когда его чувства были неподвижны. Тогда, возможно, он что-то
