к этой девушке, потому что не может иметь с ней нормальные отношения, громко повторяла свои доводы. Но комиссар предполагал — и боялся, — что отступать уже поздно, и это в каком-то смысле приводило его в ужас.
Он, как околдованный, смотрел со стороны на чувство, которое испытал и отголоски которого звучали в его душе всю ночь. Ему было плохо по-настоящему, физически. Это было похоже на болезнь. Тысячи раз он слышал, как мертвые, покончившие с собой или убитые из-за любви, говорили о ней, и всегда считал ее недугом души, а любовь оказалась болью где-то под легкими, за желудком. Эта боль мешала дышать и нарушала работу кишечника. Она была сильной и непрерывной. Если он пытался забыть о ней, боль сразу напоминала о себе и не давала думать ни о чем другом.
Иррациональность этого чувства не позволяла комиссару решить этот вопрос так, как он обычно решал задачи на работе. Он твердил себе: ты всегда думал, что не можешь приблизиться к Энрике, что должен оградить ее от твоей боли и от твоего нелепого характера, как же ты теперь смеешь мучиться из-за того, что видел ее с другим? Какой смысл в твоем страдании?
Смысла нет, отвечал он себе. Но тиски, сдавившие его внутренности сзади желудка, где-то под легкими, не разжимались.
Каждый из них боролся со своим недугом и потому не замечал, в каком состоянии находится другой. Но полицейские, видевшие, как эти двое выходили из управления, заметили все и подмигнули друг другу: день будет тяжелый.
По пути Ричарди прошел мимо мертвеца, погибшего от побоев. Призрак продолжал обвинять тех, кто его убил:
— Шуты, паяцы! Вы всего лишь четыре шута. Четыре на одного, позор, позор! Шуты, паяцы!
Настроение комиссара стало совсем мрачным. Ты мог бы жить нормальной жизнью, подумал он. Ты мог бы есть и пить, смеяться и шутить. Ты мог бы вечером сидеть на диване рядом с девушкой и шептать ей нежные слова. А вместо этого ты забит насмерть ударами сапог за какое-то чудачество, чтобы не смел дразнить какого-то болвана с дубинкой. Как обычно, проклятая напрасная растрата жизни.
Лишь одна створка ворот особняка была открыта: так полагается по обычаю во время траура. На закрытой створке висело объявление:
ПО СЛУЧАЮ СМЕРТИ ГЕРЦОГИНИ АДРИАНЫ МУССО ДИ КАМПАРИНО.
Привратник Шарра подметал двор, стараясь не покидать его затененную часть, хотя она уже была идеально чистой. Чтобы взмахнуть метлой, он подтягивал вверх рукава своей блузы, которые закрывали ему ладони. Рядом с ним были те двое детей, которых комиссар и бригадир видели в прошлый раз. Оба ели по огромному куску хлеба с сыром. Увидев Ричарди и Майоне, Шарра сразу же подошел к ним своей подпрыгивающей походкой:
— Комиссар, бригадир, добрый день! Чем могу вам служить?
Майоне не стал тратить время на любезности — в том числе и потому, что его раздражали дети, которые постоянно набивали чем-нибудь брюхо.
— Только проводите нас внутрь. Мы хотим поговорить с герцогом и с его сыном.
— Я хочу сначала взглянуть на комнату герцогини, — вступил в разговор Ричарди. — Дома ли экономка?
— Да, дома, и сейчас я вам ее позову, комиссар.
— Еще один вопрос, Шарра. Где ты находился вчера вечером во время убийства?
— А где я мог находиться? — Привратник развел руками, и концы рукавов снова упали вниз. — Я был дома, на верхнем этаже, и следил за этими двумя чертенятами.
Старший из детей, мальчик, вступил в разговор.
— Пока папа не вернется домой и не даст нам поесть, мы не уходим спать. Мы едим, только когда папа дома! — пояснил он, не переставая жевать.
Майоне состроил гримасу и заявил:
— Значит, ваш папа всегда дома, потому что каждый раз, когда я вас видел, вы что-нибудь ели.
— А что мне делать, бригадир? — пожаловался отец. — Это просто волчата, а не дети! Не знаю, в кого они такие обжоры. Подождите меня здесь, я пойду позову Кончетту.
«Они идут сюда. Я прекрасно вижу обоих — толстого бригадира в униформе и худого комиссара. Я спросил Кончетту, и она сказала мне, о чем они спрашивали вчера.
Они меня удивили: я думал, что они сразу допросят нас — меня и старого мертвеца. А они ушли. Должно быть, захотели немного поварить нас в нашем собственном соку. Но я не сварился, хотя жара стоит адская. Я остался цел и невредим и вот даю показания своим растениям здесь, на террасе. Я не изменяю ни одного жеста, не говорю ни одного слова, которого не произнес бы перед теми двумя.
Тут дело не в подозрениях. Просто я совершенно не хотел, чтобы сегодня было не таким, как вчера. Ничего не случилось. Разве что-то случается, когда в грязных переулках умирает мышь, жившая в выгребной яме? Разве что-то случается, когда мальчишки забивают камнями насмерть бродячую суку? Нет. Ничего не случается. Жизнь идет так же, как раньше, каждый остается на своем месте. Чем более велик план, тем меньше значат его подробности. Здесь тоже не случилось совершенно ничего.
Нет, говоря по правде, кое-что случилось: кольцо снова у меня».
Кончетта бесшумно возникла на верхней площадке лестницы. Майоне подумал: эта женщина способна появляться и исчезать так, что никто ее не видит, а ведь она высокая и толстая.
— Добрый день, синьоры. Я к вашим услугам.
Ричарди посмотрел на нее так, словно только что очнулся ото сна.
— И вам добрый день. Мы должны поговорить с герцогом и его сыном, но сначала я бы хотел взглянуть на комнату герцогини. Вы не могли бы нас туда проводить?
— Разумеется, могу, комиссар. Комната еще в том виде, в каком ее оставила герцогиня. Как вы знаете, она вернулась домой не в свое обычное время. Проходите, пожалуйста.
Когда они шли через прихожую, Ричарди внезапно увидел перед собой призрака Адрианы ди Кампарино. Она посмотрела на него мертвым взглядом и повторила:
— Кольцо, кольцо, ты снял кольцо. У меня не хватает кольца.
«Мы постараемся его найти», — подумал он.
Синьора Сиво шагала величаво и бесшумно. Вслед за ней полицейские прошли через длинный ряд комнат. Везде пахло свежестью, и порядок был идеальный, но комнаты казались безжизненными. Они миновали бесконечную анфиладу гостиных, которые отличались одна от другой цветом обоев. Прошли они и через часовню, главное место в которой занимал алтарь, а на нем стоял очень старинный ковчежец с реликвиями. Кончетта опустилась на колени и быстро перекрестилась, Майоне снял шляпу и склонил голову, а Ричарди замедлил шаг, чтобы рассмотреть стоявшее в часовне
