надела бы и ее, но не знала, как к этому отнесется Ричарди, и желала иметь в одежде хотя бы один знак своей утраты — для приличия, не в знак скорби о дорогом человеке. На руках у нее были черные перчатки в сеточку, такими же были и чулки.
Элегантность была так же характерна для Ливии, как кошачья гибкость движений и пряный запах духов. Как всегда, как в любом обществе, она, войдя, сразу привлекла к себе внимание и оставалась в его центре.
Двое мужчин встали и, многозначительно улыбаясь, подошли к ней. Они явно принадлежали к ставшему меньше тайным братству жиголо, развлекающих одиноких туристок, предпочтительно иностранок. Ливия улыбнулась и указала рукой на извозчика — единственного, чьи услуги ее интересовали.
Он поклонился, держа шляпу в руках, и спросил:
— Куда вас отвезти, синьора?
Ливия с улыбкой назвала адрес. Ее наступление началось.
16
Полицейские и экономка вышли из комнаты больного, и Ричарди попросил Кончетту пойти узнать, не может ли сын герцога принять их сейчас. Друзья ждали ее возвращения в прихожей, в обществе призрака герцогини, который без конца повторял свое заявление о пропаже кольца.
Ричарди, пряча руки в карманах, смотрел из окна на двор особняка, молчал и думал. Благодаря своей высоте здание укрывало тенью значительную часть двора, в том числе роскошную клумбу из разноцветных гортензий. Прятался убийца в одном из множества труднодоступных закоулков или вошел сюда вместе с герцогиней, когда она вернулась домой?
Однако часть его мыслей была занята другим. Слова герцога заставили Ричарди задуматься о себе и о своей жизни. Человек умирает в тот момент, когда он больше ничего ни для кого не значит. Эти слова оставили в его душе глубокий след. Он думал о Розе и ее чрезмерной материнской заботе; о Майоне и о недосказанных, но откровенных признаниях, которые они в грубой форме делали друг другу; о докторе Модо, о колючих иронических замечаниях и едких изящных насмешках, которыми они обменивались, и о том, как они порой выпивали вместе по стакану пива; думал о своей матери, о ее молчаливой любви и усталой улыбке.
«А я — живой? — спросил он себя. — И если нет, то когда я умер?» Из окна он увидел внизу Шарру, который состригал сухие листья с растений на клумбе. Недалеко от привратника ссорились из-за чего-то все те же двое детей. Девочка, старшая из них, прятала что-то под курткой — должно быть, съедобное. Маленький человек с длинными рукавами то и дело поворачивался к детям и делал вид, что сейчас погонится за ними, а потом, улыбаясь, возвращался к своей работе. «Этот явно еще жив, — подумал Ричарди. — А женщина, которая стоит сзади него, — нет. В том, как она склонила голову, видна огромная боль существа, оторванного от жизни».
По непонятной причине он подумал об Энрике. Кто тот мужчина, который с улыбкой шептал ей что-то на ухо? Этот человек не такой, как он, не приговорен к одиночеству. Невидимые тиски снова сжали комиссару желудок. К этому ощущению он уже тоже начал привыкать.
Бесшумно подошла Кончетта и позвала его и Майоне: молодой хозяин готов их принять.
***
В кои-то веки ты заботишься о себе самой. Ты вымыла волосы в большом тазу, который хранишь в служебной комнатке при спальне. И ополоснула их из кувшина водой, которую подогрела в кастрюле на кухне, чего не делала уже давно. Теперь ты их расчесываешь щеткой перед зеркалом, этого тоже давно не случалось. И ты задаешь себе бесполезный вопрос: не сделать ли перманент? Теперь, когда волосы вымыты и лежат свободно, они уже не безобразные и не тусклые. Они сияют новым блеском. Может быть, лучше их завить, чем собрать в пучок на затылке, как всегда?
Твой взгляд тоже стал другим. Ты спрашиваешь себя, что это за перемена. Что в нем нового? Может быть, это начало улыбки.
Может быть, ты хочешь быть готовой, когда тебя найдут.
На лестницах особняка, благодаря толщине его стен, было прохладно. Майоне, который даже здесь все-таки задыхался и потел, спросил, обращаясь к широкой спине шагавшей впереди него Кончетты:
— Здесь столько пустых комнат. Как же получилось, что сын герцога перебрался на верхний этаж?
Кончетта ответила тихо, словно была в церкви:
— Молодой хозяин переселился сюда десять лет назад, после смерти своей матери. Ему нравятся растения, он держит их на террасе и хочет жить рядом с ними. И ему там удобно — там две большие комнаты.
— Есть ли туда прямой доступ из комнат на первом этаже? — спросил Ричарди. — Или он обязательно должен идти по лестнице?
— Да, обязательно по лестнице.
Они дошли до лестничной площадки, на которую выходила маленькая деревянная дверь.
— А здесь кто живет? — спросил Майоне.
Но еще до того, как Кончетта успела ответить, дверца открылась. Из нее вышел мальчик, сходство которого со служанкой Мариуччей было очевидно с первого взгляда. В руке он держал книгу, кусок хлеба и помидор.
Майоне бросил злобный взгляд на его полдник и сам ответил на свой вопрос:
— Разве можно ошибиться? Семья Шарра. Ты их старший сын, верно?
Ребенок, оробевший при виде полицейской формы, молча кивнул. Майоне ожидал, что он вот-вот заплачет: так он был похож на мать.
— Конечно да, — подтвердил мальчик. — Шарра Винченцо, к вашим услугам. Я иду на внеклассные уроки.
— Так иди! У тебя не устают челюсти от того, что ты постоянно жуешь? Шагай дальше!
Пока мальчик уходил, Ричарди смотрел на бригадира и качал головой.
— Тебе вредно поститься: с тобой стало невозможно разговаривать.
«Вот как! — подумал Майоне. — Если комиссар прав, он сам постится с тех пор, как родился на свет».
На площадку вышла Кончетта, которая за это время успела войти внутрь и доложить о них.
— Прошу вас, входите, — объявила она. — Нужная дверь в дальнем конце. Я буду ждать вас внизу, в доме.
Они прошли через большую комнату, где царил беспорядок. Это было что-то среднее между гостиной и библиотекой. Письменный стол внушительного размера был весь завален книгами — некоторые были закрыты, другие открыты — и одиночными листками, которые были исписаны мелким наклонным почерком. Одну из стен полностью занимал стеллаж из темного дерева, переполненный книгами. Еще здесь были два кресла, между ними столик, на нем — граммофон с трубой и рядом на полу несколько пластинок на 78 оборотов. Другой низкий столик, на нем бутылка с чем-то спиртным и несколько грязных пустых бокалов. Похоже на место, где один или несколько
