на столе в морге. От нее остался лишь состоящий из тумана призрак, который виден только ему, повторяет бессмысленную фразу и истекает кровью через дыру в середине лба.
— Где вы были в субботу ночью? — повторил он.
Этторе продолжал говорить, как будто не услышал его вопроса:
— Вы понимаете, что любой на моем месте ненавидел бы ее. Я переселился сюда, наверх, чтобы не видеть ее. Отсюда я смотрю на этот город, на тех, кто в нем живет, и на мои растения и много узнаю. Наше время несет в себе зародыш будущего, комиссар. Это время люди запомнят навсегда. Судьба велит нам действовать, и это ясно всем. Хватит читать, смотреть, слушать радио! Дети, которых вы видите там, внизу, не знают об этом, но найдется человек, который поведет их к солнцу, и они станут хозяевами истории. Они живут как маленькие зверьки, и так же проводят свою жизнь их отец и мать, которые не способны даже понять, живут они или умирают. Но они должны находиться на своем месте. Достаточно, чтобы каждый был на своем месте. Чтобы каждый исполнял свою роль. В завтрашнем мире не будет места для обмана, а значит, и для таких женщин, как покойная жена моего отца, которую я не оплакиваю.
Майоне молчал, чувствуя, как его лоб под фуражкой покрывается потом. Он думал о том, что теперь люди уже не стыдятся говорить о некоторых вещах даже перед двумя незнакомцами. И о том, что из-за формы, в которую они одеты — по крайней мере, одет он, — такие люди, как Муссо, думают, что он и комиссар тоже фанатики режима. И о том, что вся эта бессмысленная болтовня — попытка отвлечь внимание комиссара от вопроса, который тот задал, но комиссар, конечно, не даст себя отвлечь.
— Синьор, я задал вам вопрос. Прошу вас, ответьте мне, — напомнил Ричарди.
Этторе повернулся к комиссару и взглянул ему в лицо. Теперь сын герцога уже не улыбался.
— К сожалению, ее убил не я, если это то, что вы желаете узнать. Я должен был бы это сделать и мог сделать тысячу раз за эти десять лет. Бог знает, что я этого хотел. Но я не убил ее — может быть, из-за страха, а может быть, наоборот, проявил этим мужество, не знаю. И если она умерла в ночь с субботы на воскресенье, то я не был дома, когда она умерла. Я вернулся домой на рассвете и сразу прошел сюда.
Майоне казался полусонным: таким он выглядел всегда, когда был полностью сосредоточен.
— Извините меня, — заговорил он. — Я хотел бы задать вопрос. Есть ли у вас пистолет? И не известно ли вам, есть ли он у вашего отца? Короче говоря, есть ли в доме оружие?
— Нет. Никакого огнестрельного оружия в этом доме нет. Я хорошо помню, что где-то должна лежать сабля: мой отец когда-то был офицером. Но пистолета нет.
После этих слов наступила тишина. Даже насекомые на мгновение перестали жужжать.
— А где вы провели эту ночь? — спросил Ричарди.
Этторе выдержал взгляд его прозрачных глаз и ответил:
— Это не касается вас, комиссар. Если у вас нет других вопросов, я должен вернуться к моим растениям. До свидания.
Снова проходя через комнату, Ричарди заметил в ней большую пожелтевшую, раскрашенную от руки фотографию в рамке. Она висела на почетном месте над письменным столом. Это был портрет пожилой женщины. Взгляд у нее был гордый, нос крючковатый, как у Этторе, и такая же, как у него, линия рта. В сложенных под грудью руках она держала молитвенник.
На безымянном пальце левой руки можно было рассмотреть золотое кольцо с гербом.
17
Джулио Коломбо увидел сквозь стекло витрины подходившую к магазину Энрику. «Как она похожа на мать», — подумал он. За два дня его покой нарушили два раза — и по противоположным причинам.
Оказаться лицом к лицу с дочерью ему было трудней, чем с женой. Перед Энрикой он чувствовал себя виноватым. Званый вечер не удался именно из-за ее упрямого молчания. Она все время хмурилась и смотрела на окно, хотя мать пыталась вовлечь ее в разговор, расхваливая ее способности хозяйки и культурность. Впрочем, ему самому не слишком понравился сын супругов Фьоре. Этот молодой человек умом не отличается: испортил ему вечер долгим рассказом о новейших моделях автомобилей. Чуть ли не научный доклад прочитал! Эта тема интересовала Джулио меньше любой другой: синьор Коломбо был убежденным сторонником теории, согласно которой эти ужасные шумные штуковины необратимо разрушали город.
После обеда, когда все уселись в гостиной, лучше не стало. Мать завладела разговором и болтала обо всем городе, в первую очередь о главном событии дня — убийстве герцогини ди Кампарино. Сын гостей сел вплотную к Энрике, почти ей на спину, и ни на секунду не переставал шептать что-то на ухо. Так вести себя неприлично, особенно при первой встрече. Джулио хотел дать понять, что не желает терпеть такое обращение с дочерью, но гневный взгляд жены остановил его. И он послушно притворялся, будто ничего не замечает. Бедная Энрика, насколько могла, отодвинулась к спинке дивана, но неумолимый Себастьяно последовал за ней. Просто кошмар! Когда эти трое наконец ушли, Джулио вздохнул с облегчением и приготовился к неизбежному разговору с дочерью. Но Энрика сразу же ушла в свою комнату, даже не поцеловав его на ночь. На его памяти это был первый такой случай. Поцелуй дочери был для него утешением, от которого неприятно отказаться.
И вот она идет сюда. Ее обычно ласковое лицо хмурится. «По какой причине все на меня нападают?» — спросил себя Джулио, вздохнул и приготовился к бою.
Вернувшись из особняка Кампарино, Ричарди и Майоне еще были в плохом настроении. Но по крайней мере работа отвлекла их от мыслей о собственных бедах. Беседы с герцогом и его сыном не только ничего не прояснили в обстоятельствах дела, но, наоборот, породили новые сомнения. Было похоже, что Майоне озадачен этим больше своего начальника.
— Что вы об этом думаете, комиссар? У герцога, несомненно, не хватило бы сил сломать кому-то пару ребер. Может быть, он не в силах даже встать с постели. Но вы заметили, что экономка слушается его как собака? А у нее-то сила есть.
Ричарди шел рядом, погруженный в свои мысли.
— Да, ты прав, — ответил он наконец. — И еще вот что: с герцогом она стояла рядом все время, а к Этторе даже не вошла, остановилась перед дверью. И мне
