В комнате превалировали кремовые и серые тона. На стене над кроватью висело мрачное резное распятие с изможденным Христом.
Дин сложил руки и посмотрел на сумку. Снова спустил ее на пол.
– Так о чем ты хотела со мной поговорить?
Фиби оставила шторы в покое и развернулась, облокотившись на стол.
– Где Майя?
– Внизу.
– А Марсин?
– Он еще не приехал. Мы можем поговорить, Фиби. Тут безопасно. Никто нас не услышит. Мы можем делать, что хочешь.
– Мне нужно тебе кое-что показать, – сказала Фиби.
– Ты на меня злишься?
– Что?
– Ты меня не обняла, – пояснил Дин. У Фиби была привычка всегда всех обнимать. Дин был уверен, что Майю она обнимет в ту же минуту, как увидит, хотя сама Майя даже рук не поднимет; она всегда лишь позволяла себя обнять. А Анатоля Фиби наверняка обняла уже с утра.
– Я не злюсь на тебя, Дин. Я испытываю полную противоположность злости. Просто я волнуюсь.
– Волнение – это не противоположность злости.
– Я рада тебя видеть, поверь…
Приободренный Дин обнял Фиби за талию. Она напряглась, но вскоре он почувствовал, как ее плечи размякают под его ладонями, а ее щека оказывается у его груди.
– Но я волнуюсь о том, что будет дальше, – прошептала Фиби.
Объятие – это просто приветствие, в котором оба участника забывают о времени. Через полминуты Дин наклонился, чтобы поцеловать Фиби, но она положила руку ему на грудь и оттолкнула.
– Мне кажется, Юли знает о нас.
Ночь воскресенья 30 мая 1999 года
Оконная рана
Трагедия разразилась поздним вечером воскресенья, когда весна наиболее наглядно продемонстрировала свое непостоянство. Дождь внезапно прекратился, и ночь наполнилась шипящим рокотом насекомых; легкий бриз доносил цветочные полутона сквозь открытые окна; перешептывающиеся шторы сияли белизной в лунном свете. Стакан лимонада дрожал на столе.
Дин бродил по комнате. Он пошел спать вскоре после полуночи, но не ложился уже целый час, нарезая круги в темноте. Сжав кулаки, он боролся со сном. Половицы у него в спальне были растрескавшиеся и громкие. Но Дин запомнил тихие участки, прощупав и потыкав их ногами, и теперь мог совершить весь путь по комнате совершенно бесшумно: от двери к кровати, потом до шкафа и так далее. Он остановился у стола и взял стакан. Холодная жидкость медленно прокатилась по горлу и немного взбодрила.
Дин подошел к окну и прислонился лбом к стеклу. Через двойную раму ему как раз было видно пруд в глубине сада: черное пятно на темно-синей лужайке. Дин ходил туда сегодня днем. Он положил один из камней на самом краю, чтобы он нависал над водой: если на него неудачно наступить, то можно свалиться в пруд. Особенно если выпить. А если еще и удариться головой при падении – случайно или с небольшой помощью, – то можно и захлебнуться в неглубокой воде. Это будет легкая смерть. Три минуты, и в саду снова станет тихо: лунный свет продолжит падать на черную воду, которая вновь превратится в винил.
И никто не сможет догадаться, что это была не случайность.
Дин подошел к дубовому шкафу, снял шерстяной джемпер с узором и с любовной нерешительностью подержал в руках. Потом повесил на плечики. Затем снял майку и вельветовые брюки и стянул носки. Боксеры вызвали у него некоторые колебания, но он решил их оставить. Потом надел халат и перчатки для вождения, включил свет и взглянул на себя в зеркало. Глупо было отрицать, что перчатки выглядели подозрительно. С ними было бы гораздо проще, но все его тело было в нежно-голубой махре, а руки – в черной коже. Он снял их, а потом снял и нижнее белье.
На него глядели его гениталии.
Проблема заключалась в воде из пруда. Все, что туда попадет, станет грязным. А Дин никак не мог постирать свои вещи, не вызвав подозрений. И надежно их спрятать тоже не представлялось возможным, особенно если полиция начнет расследование. Пару трусов он, может, еще и спрячет, но уж точно не мужской джемпер. Так что план состоял в том, чтобы просто сделать все голым. В воде будет холодно, возможно даже сведет ноги, но зато все произойдет быстро. А потом он вернется в дом и примет горячий душ в ванной внизу, где никто его не услышит. После душа он ляжет в постель, предварительно глотнув виски, чтобы крепче уснуть. Когда на следующее утро он проснется, все неприятности уже будут позади.
Дин выключил свет и присел на корточки у двери, выглянув в замочную скважину. В коридоре было темно. Он ничего не слышал, кроме прерывистого дыхания из комнаты слева. Звук был такой, будто кто-то проглотил трещотку. Он присел на кровати и снял обручальное кольцо, а потом расстегнул ремешок часов. Был час двадцать девять ночи.
Дин задержал дыхание.
А потом послышался стук – единственный удар костяшек о дерево.
Дин открыл дверь. Фиби прислонилась к дверному косяку, слабо улыбаясь в крапчатой темноте. Даже пьяная, она оставалась пунктуальной.
– Ты готов? – спросила она.
– Готов.
Фиби кивнула.
– Раз ты готов… – У нее заплетался язык. Ее гласные были лишены всякой твердости. Они были как перезрелые фрукты. Она потянулась к нему и поцеловала.
– Остальные… – пробормотал Дин захваченными губами.
– Они все спят. Я слышу их дыхание.
– Я волновался, что ты слишком много выпила.
Фиби уперла руки в бока и покачала головой.
– Я не наседала. Когда пошла вторая бутылка шампанского, я вылила свое в горшок с цветком.
– Я тоже не наседал, – кивнул Дин.
На самом деле он сходил в ванную и выблевал все шампанское в раковину, покрыв белый фарфор легкой прозрачной пеной. Его стошнило уже третий раз за вечер – отчасти из-за нервов, отчасти в качестве упреждающего планирования. Но этими деталями он с Фиби не поделился. Она снова его поцеловала, ввалившись в комнату.
Потом закрыла дверь и включила свет.
Дин и Фиби украдкой спали уже почти месяц, скрывая свою связь как от друзей, так и от Юли.
– Дин. Почему ты голый? Я думала, ты готов.
– Я голый только под халатом, – сказал Дин, кутаясь в махровую ткань. – Никто меня не увидит. Кроме тебя.
– Ты не можешь идти на улицу в таком виде. Продрогнешь до смерти.
Фиби была одета по-уличному. На ней были джинсы, пальто, пара сапог и овечий шарф.
– Там не холодно, – возразил Дин.
– Не говори глупостей. – Фиби снова уперла руки в боки и стала похожа на школьную учительницу. – Схватишь пневмонию. Надень брюки.
– Какой смысл одеваться, если мы все равно планируем все
