но мысль о том, что впереди мой дом, наполняла меня лихорадочным ожиданием, и, подобно гонимому зверю, который спешит в свое убежище, я рвался туда, где был мой приют, безопасность и покой. Не исключено, что мое пристанище находится под наблюдением, но я не очень в это верил: ведь меня не было здесь уже семь лет, и Шафик и его приятели даже не знали о существовании дома. Когда я проехал канал мыса Код, тучи расступились и на небе среди алмазных звезд проглянул четко очерченный месяц. При лунном свете стали видны желтые ленты, привязанные к деревьям, и почтовые ящики на изгородях. Плакат на стене скобяного склада призывал Господа благословить наши войска. Радио, даже сейчас, в четыре часа утра, громогласно угрожало войной, затем исполнило «Господи, благослови Америку», и я почувствовал, как глаза наполнились слезами. Я очень давно не был дома, очень давно.
На небе еще сияли звезды, когда я свернул на дорогу, шедшую на восток, к океану. Я поднялся на поросший соснами песчаный холм, высившийся над болотом, и передо мной внезапно открылся вид на много миль вперед, казалось, каждая покрытая инеем травинка была острой иглой в зимнем воздухе. Вдали раскинулись воды Атлантики, черные с серебром, а поверхность залива блестела, как лист отполированного металла. Снег на соленых болотах лишь осел, и его белые полосы чередовались с черными тенями. Я остановил машину на вершине холма и, выключив радио и фары, сидел и смотрел на эту картину, в центре которой угольно-черный в пронзительном свете луны и молчаливый стоял, ожидая меня, мой дом. Этот дом и вращающиеся лучи маяка на мысе – единственные изменения в пейзаже с тех дней, как отцы-основатели впервые поднялись на этот холм, а может, и с более ранних времен, когда бродячие индейские племена собирали моллюсков на этой песчаной косе, глубоко вдававшейся в Атлантический океан.
Я опустил стекло машины и слушал нарастающий шум далеких океанских волн, доносящийся сюда вместе с холодным воздухом. Этот звук тревожил душу. Это был мой дом, это было надежно и безопасно, это было мое. Отец купил дом пятьдесят лет тому назад, спасаясь здесь от заполонивших его бизнес проституток, хулиганов и адвокатов, а теперь он будет моим убежищем. Здесь, говорил я себе, здесь я наконец начну новую, честную жизнь. Больше никаких тайн. Я вернулся домой.
Мой дом. Я долго сидел, размышляя, и холодный воздух наполнял салон машины. Я размышлял и наблюдал. В соленых болотах не было ни малейшего движения. Эти края были так далеки от ненависти, царящей на Ближнем Востоке, от горечи Ольстера, они не таили в себе опасности. Это было убежище, где я мог укрыться на время, пока «Мятежная леди» не прибудет в Америку, а затем я явлюсь к властям для допроса. Мой телефонный звонок в Брюссель должен был предупредить о ракетах «Стингер», об иль-Хайауине, о том, что, по моему убеждению, планируется целая серия ужасных воздушных катастроф в отместку Америке за то, что она нарушила планы Саддама Хусейна. Я сообщил ЦРУ ровно столько, сколько требуется, чтобы остановить акцию со «Стингерами», но им наверняка понадобится больше. Они захотят узнать все, что я собрал и запомнил с того времени, как они послали меня двенадцать лет назад своим агентом без всяких связей и контактов.
Ибо Ройзин была права: я один из агентов, которых не существует. Я одна из тайн ЦРУ. Меня забросили в другой мир и приказали оставаться там до тех пор, пока я не разузнаю что-либо, достойное внимания. Я был из числа агентов, которые не оставляют ни следов, ни отпечатков пальцев. Мне ничего не платили, ничего не предлагали; мое имя не значилось ни в официальных документах, ни в досье, ни в памяти компьютера. Меня как бы не существовало. Симон ван Страйкер, который завербовал меня в свою организацию, называл нас своими «агентами без нитей», потому что и в самом деле не существовало никаких путей, которые могли бы привести наших противников в Лэнгли, штат Вирджиния. Теперь я собирался вернуться туда по собственной воле, однако не предполагал отдавать им всего. «Мятежная леди» и ее груз – это мое. Золото Саддама Хусейна пойдет не на покрытие дефицита бюджета США, а мне на содержание в старости.
Но когда она еще наступит? Я сидел в холодном темном салоне машины, глядел на освещенные лунным светом болота и вспоминал, как когда-то мечтал привезти в этот дом Ройзин. Я мечтал даже – Господи, помоги мне! – как я буду растить наших детей на этом берегу, но она высмеяла мои фантазии как сентиментальные бредни скучного и лишенного воображения дурака. Я вспомнил выражение ее глаз, уже мертвых: они утратили гордость. Затем мне вспомнились глаза Лайма – они, казалось, обвиняли меня. Бедный Лайм. Когда я оборачивал его тело спальным мешком, обнаружил у себя на руках его засохшую рвоту и так испугался, как будто дотронулся до чего-то заразного. Я вспомнил, как в детстве отец Сиффлард говорил нам о смертном грехе, который не подлежит прощению. Никому не дано познать меру такого греха. Если я повинен в нем, то обречен на вечные адские муки.
Я поднял стекло в дверцах машины, запер его и поехал к своему дому. Этот дом построил сто пятьдесят лет тому назад капитан Александр Старбак, который, отойдя от дел после доходного китобойного промысла в Южном океане и поссорившись со своей родней в Нантакете, поселился здесь среди болот мыса Код, в уютном домике, овеваемом атлантическими ветрами. Мой отец выкупил дом Старбака у правнучки капитана и надеялся когда-нибудь поселиться в нем, но его мечта так никогда и не воплотилась в жизнь. Теперь он должен стать моим домом. Я медленно ехал по подъездной дорожке – под колесами машины хрустели морские ракушки – и остановился на широкой площадке перед домом. Фары машины высвечивали облицованные серебристо-серыми кедровыми досками стены. Это было классическое для мыса Код простое низкое строение с двумя окнами по обе стороны от входной двери, крутой лестницей, ведущей в гостиную, и уютной спальней наверху, которая, должно быть, напоминала капитану Старбаку каюту китобойного судна. Единственным новшеством по сравнению со старой постройкой 1840 года был гараж, также облицованный кедровыми досками и выглядевший поэтому таким же старым, как и все строение. Этот дом был примитивен, как детский рисунок, он полностью вписывался в окружающий пейзаж, и это был мой дом. Эта мысль удивительно успокаивала. Я погасил фары и вылез из машины, взял из
