И на самом деле это было что-то ужасное. Бабушка прожила в доме в Уимблдоне пятьдесят лет и, как истинная представительница поколения бережливых людей никогда не выбрасывала то, что еще могло «пригодиться».
Громадные платяные шкафы и комоды массивного красного дерева, каждый ящик и полка в которых были до верху забиты аккуратно сложенными отрезами тканей и разными мелочами, припрятанными бабушкой в надежном месте и забытыми. Бесчисленные «остатки», обрезки шелка и атласа, и ситца, и бумажных тканей. Дюжины проржавевших иголочных наборов «служанкам к Рождеству». Ветошь и обрывки платьев. Письма, и документы, и записные книжки, и вырезки из газет, и кулинарные рецепты. Сорок четыре подушечки для булавок и тридцать пять пар ножниц. Бесконечные ящики, набитые нижним бельем из тончайшего полотна, совсем дырявым, но хранившемся из-за «искусной вышивки, милочка».
Печальнее всего обстояло дело с кладовкой (сохранившейся в памяти Селии с детства). Одолела бабушку кладовка. Сил забираться в её глубины у бабушки уже не было. На нетронутые запасы продуктов накладывались новые. Мука, пораженная жучком, рассыпающееся печенье, заплесневелые джемы, раскисшие законсервированные фрукты — всё это откапывали и выбрасывали, а бабушка сидела, плакала и горько жаловалась на «скандальную расточительность». «Ведь наверняка же, Мириам, это можно было бы употребить на пудинг для служанок».
Бедная бабушка — такая способная, энергичная и бережливая хозяйка, побежденная старостью и наступающей слепотой, — вынуждена была сидеть и смотреть, как другие созерцают ее поражение…
Она билась не на жизнь, а на смерть за каждое своё сокровище, которое безжалостная эта молодежь хотела выбросить.
— Только не это коричневое бархатное. Это же мое коричневое бархатное. Мне его шила в Париже мадам Бонсеро. Такое французское! Как его надену, все бывало заглядывались.
— Но оно совсем выношено, дорогая, ворса почти не осталось. И всё в дырах.
— Можно починить. Конечно же можно.
Бедная бабушка — старенькая, беззащитная, во власти молодых, ох, уж эти молодые, которые только и знают, что твердить: «Выброси, это никуда не годится».
С самого рождения её приучали ничего не выбрасывать. Пригодится когда-нибудь. А эти молодые… они ничего не понимают.
Молодые старались быть добрыми. Они настолько пошли ей навстречу, что с десяток допотопных сундуков забили обрезками тканей и старенькими, травленными молью мехами — таким барахлом, которое никогда и ни на что уже не сгодилось бы, но незачем лишний раз расстраивать старушку.
Бабушка заявила твердо, что сама будет паковать выцветшие фотографии старомодных джентльменов.
— Это, дорогуша, мистер Харри… и мистер Лорд… такая из нас красивая была пара, когда мы танцевали. Все это говорили.
Увы, бабушка! Стекла на фотографиях мистера Харри и мистера Лорда оказались разбитыми вдребезги, когда их потом распаковали. А ведь когда-то бабушка славилась умением укладывать вещи: то, что она паковала, всегда прибывало в целости и сохранности.
Иной раз, думая, что никто не замечает, бабуля потихоньку подбирала кусочки отделки для платьев, лоскутки ажурного рюша, какие-то блестки, кружева, набивала ими свой вместительный карман и украдкой относила в один из огромных сундуков, что стояли в ее комнате и предназначены были для личных ее вещей.
Бедная бабуля! Переезд едва не убил ее, но всё-таки не убил. У нее была воля к жизни. Именно воля к жизни погнала ее из дома, в котором она прожила столько лет. Немцам не удастся уморить ее голодом — и своими воздушными налетами они до нее не доберутся. Бабушка намеревалась жить и наслаждаться жизнью. Дожив до девяноста лет, понимаешь, какое необычайное удовольствие доставляет жизнь. Как раз этого-то молодые люди и не понимали. Послушать их — так любой старик почти что труп и, уж конечно, жалок. Молодые люди, размышляла бабушка, вспоминая афоризм из своей юности, думают, что старики — глупцы, а старики-то знают, что глупцы молодежь. Ее тетушка Кэролайн сказала это, когда ей было восемьдесят пять, и ее тетушка Кэролайн была права.
Словом, бабушка невысокого держалась мнения о современной молодежи. Выносливости — никакой. Взять грузчиков, которые мебель возят, — четверо здоровых молодых парней и просят, чтобы она вытащила ящики из комода.
— Его наверх втаскивали вместе с ящиками — говорит бабушка.
— Видите ли, мэм, это же красное дерево. И в ящиках тяжелые вещи.
— Таким комод и был, когда его наверх втаскивали! Просто тогда мужчины были! А теперь все вы слабые. Из-за какой-то ерунды шум поднимают.
Грузчики осклабились и, поднатужившись, с трудом спустили комод вниз и отнесли в фургон.
— Так-то лучше, — с одобрением сказала бабушка, — вот видите, никогда не знаешь, на что способен, пока не попробуешь.
Вместе с другими вещами погрузили и тридцать здоровенных оплетенных бутылей с бабушкиной домашней наливкой. Дошло только двадцать восемь…
Возможно, ухмылявшиеся молодые люди так отомстили?
— Мужланы, — сказала бабушка, — вот кто они — мужланы. А еще говорили, что непьющие. Наглость какая.
Однако она щедро дала им на чай, и, по правде говоря, не очень рассердилась. Как-никак, а это была ловкая похвала ее домашним наливкам.
Когда бабушка устроилась на новом месте, нашли кухарку на замену Раунси. То была девушка двадцати восьми лет по имени Мэри. Она была доброй и приветливой со стариками и без устали болтала с бабушкой о своем женихе и своей родне, страдавшей всевозможными недугами. Бабушка упивалась как вурдалак рассказами о больных ногах, варикозных венах и прочих хворях мэриной родни. Она посылала им с нею бутылочки патентованных микстур и шали.
Селия опять стала подумывать о том, чтобы устроиться работать в госпитале, хотя бабушка решительно этой затее противилась и предрекала ужасные напасти, если Селия «переутомится».
Бабушка любила Селию. С таинственным видом она давала ей советы от всяких напастей и пятифунтовые банкноты. Это был один из главных жизненных принципов бабушки: «иметь под рукой» пятерочку.
Она дала Селии пятьдесят фунтов пятифунтовыми банкнотами и наказала «держать при себе».
— Пусть даже муж не догадывается, что они у тебя есть. Откуда женщине знать, когда ей может понадобиться то, что отложено на черный день… Помни, дорогая мужчинам доверять не стоит. Каким бы приятным джентельмен ни был, верить ему нельзя — если только он не полная размазня и совсем ни на что не годится.
Переезд бабушки и связанные с ним хлопоты отвлекали Селию от дум о войне и Дермоте.
Но теперь, когда бабушка обосновалась на новом месте, Селию стала раздражать собственная бездеятельность.
Как удержать себя от мыслей о Дермоте — что с ним там?
С отчаяния она выдала замуж «девочек»! Изабелла вышла за богатого еврея, Элси — за путешественника. Элла стала школьной учительницей. Она вышла за пожилого человека, в некотором смысле даже инвалида, которого очаровала болтовня молоденькой девушки. Этель и Энни вели хозяйство вместе. Вера вступила в романтический морганатеческий союз с наследником престола, и оба трагически погибли в день свадьбы в автомобильной катастрофе.
Устройство свадеб, выбор подвенечных платьев, аранжировка траурной музыки для Веры — всё это помогало Селии отключаться от реальной жизни.
Ей очень хотелось трудиться не покладая рук. Но тогда придется уехать… Как обойдутся без нее Мириам с бабушкой?
За бабушкой нужен был уход. Селия понимала, что не может бросить мать.
Но как раз Мириам и убеждала Селию уехать. Она прекрасно знала, что работа, тяжелая физическая работа как раз и помогла бы сейчас Селии.
Бабушка плакала, но Мириам стояла на своём.
— Селии надо уехать.
Однако Селии так и не пришлось работать.
Дермот был ранен в руку и отправлен домой, в госпиталь. Когда он выздоровел, его признали годным к службе в тылу и направили в Военное министерство. Они с Селией поженились.
Представления Селии о замужней жизни были ограниченными до крайности.
«И жили они счастливо до конца дней своих» — вот что говорилось в ее любимых волшебных сказках и вот что значило для нее замужество. Она не видела впереди никаких трудностей, не представляла себе возможности корабля крушения. Если люди любят друг друга, значит они счастливы. Несчастливые браки, — а она, разумеется, знала, что таких немало, — бывают от того, что люди друг друга не любят.
Ни характеристики, которыми — прямо в стиле Рабле — награждала мужчин бабушка, ни предостережения матери (Селии они казались такими старомодными) о том, что мужчину надо держать в узде, ни написанные в реалистическом духе книги, завершавшиеся несчастьями и ужасами, — все это не произвело на Селию ровным счетом никакого впечатления. Ей и в голову не приходило, что мужчины из бабушкиных разговоров — одной породы с Дермотом. Литературные персонажи оставались литературными персонажами, а предостережения Мириам казались Селии особенно забавными, потому что брак её матери был необычайно счастливым.
