моего шурина. Он сможет вам все объяснить.
— Это вряд ли получится, особенно после того, что сказал мне полицейский по телефону.
Тилль снова взглянул на решетку за окном, а потом посмотрел на фрау Зенгер.
— Что он сказал? — спросил он.
— Вы действительно хотите это услышать?
— Естественно.
— Оливер Скания мертв.
В горле у Тилля мгновенно пересохло.
— Мертв? — с трудом выдавил он из себя.
— Да. Сканию нашли в его собственной квартире, после того как он не пришел на службу. Судя по всему, он покончил с собой.
Глава 54
Тиллю не потребовалось успокоительное. Ни уколы, ни смирительная рубашка также не понадобились. Отказался он и от услуг санитара, чтобы добраться до своей палаты.
Внешне Тилль оставался спокойным, но внутри у него бушевало пламя. Беркхоффу хотелось разнести ординаторскую в пух и прах, оторвать холодильник от крепления и перевернуть его вместе с нелепыми отпускными магнитами. Он горел желанием схватить одно из растений, лучше всего кактус с длинными колючками, чтобы отхлестать им фрау Зенгер по ее притворно озабоченному лицу, а затем с громким криком броситься по коридору, в котором его наверняка уже поджидал Симон или какой-нибудь другой санитар.
От всего этого его удерживали отнюдь не способность контролировать свои действия, не благоразумие или понимание бессмысленности такого поведения, а ощущение полнейшего истощения сил. Ему было по-настоящему плохо. Голова гудела, как у человека, умирающего от жажды, а глаза слезились, и каждый шаг назад в палату, который он делал, опираясь на фрау Зенгер, давался Тиллю с неимоверным трудом.
У него даже мысли текли, словно плотная слизь, сводясь, по сути, к одному вопросу: «Что происходит? Почему Рикарда отреклась от него, а Скания покончил с собой?»
Во всем этом, казалось, не было никакого смысла. Только вчера он разговаривал с шурином по телефону, а кроме того, Скания не относился к числу людей, способных на самоубийство. Однако можно ли вообще утверждать, что есть определенный тип людей, предрасположенных к суициду?
Скорее всего, правильнее было бы сказать, что у каждого человека наступает такой момент, когда он начинает разрушаться, отрекаться от самого себя, наносить себе раны и позволяет управлять собой. Или такое утверждение тоже ошибочно?
Единственное, в чем не оставалось сомнений, так это в положении, в котором он оказался: Тилль сам себя засадил, по сути дела, в тюрьму, из которой не было выхода. В клинику, где персонал воспринимал его все более ненормальным по мере того, как он упорствовал в стремлении доказать свою правоту.
Результат предпринятых им действий был очевиден: Беркхофф оказался в безвыходной ситуации. Только вот оставалось невыясненным почему.
Каков был план у этого заговора? Кто мог быть заинтересованным в том, чтобы сжечь за ним все мосты и засадить его в клинику навечно?
В поисках ответов в мозгу у Тилля постоянно стояли и другие вопросы, которые буквально сводили его с ума: «Говорил ли Трамниц правду? Был ли там, за пределами клиники, Макс еще жив? Дышал ли он еще? Плакал или страдал? И кто еще, кроме Трамница, знал об этом?»
Кто были эти люди, что отреклись от Тилля, игнорировали его положение и бросили в аду, который он сам для себя избрал?
Когда фрау Зенгер уложила его обратно в постель, Беркхофф добровольно принял болеутоляющее и снотворное средство, после чего провалился в черную дыру без сновидений, из которой несколько раз выныривал в действительность. Такое происходило настолько часто, что ему стало казаться, будто он не проспал и часа, хотя на самом деле наступил уже полдень следующего дня. В этот момент верхний свет в его палате зажегся, и в палату вошли два человека.
— Седа? — удивленно и едва ворочая пересохшим языком, спросил Тилль, увидев сначала библиотечную тележку.
Его глаза все еще слипались, как будто у него образовался сильнейший конъюнктивит. Именно по этой причине он не сразу заметил второго человека, который занял место Седы, пока та запирала дверь в палату.
— У нас мало времени, — произнес он.
Тилль вытянулся в постели и убедился в том, что его первоначальное предположение оказалось верным — Седу сопровождал Симон.
— Чего вы хотите? — спросил Беркхофф, не узнавая своего голоса.
Возможно, причиной того, что его язык распух и раза в два увеличился в размерах, являлись остаточные явления от действия снотворного, а может быть, ему просто требовалось срочно попить.
— Я принес вам воды, — сказал Симон, словно прочитав его мысли.
При этом чернокожий санитар поднял пятилитровую канистру.
«Зачем столько? Одной бутылки было бы вполне достаточно», — удивился Тилль.
Затем он увидел, как Симон нервно посмотрел на часы, и ситуация окончательно превратилась во что-то нереальное, когда Седа прошептала:
— Мне нужна твоя помощь.
«Все это мне снится, — подумал Тилль. — Я еще не проснулся».
Однако Беркхофф не был в этом убежден, поскольку все его чувства оказались странным образом обостренными, чего во сне быть не могло. Он слышал даже шуршание роликов на тележке, когда Седа подкатывала ее поближе к его кровати, а также ощущал исходящий от женщины нежный запах цветочных духов и видел красноватые прожилки в белках ее темных и наполненных грустью глаз.
— Помощь? — переспросил Тилль.
Если бы он не опасался возобновления головных болей, которые совсем недавно вспыхивали, словно огонь, то наверняка рассмеялся. Более абсурдной просьбы трудно было представить, ведь Беркхофф лежал здесь взаперти и израненный. Он и сам не представлял, как выпутаться из того положения, в котором оказался. Но эта миниатюрная женщина с бледным и хрупким, как у фарфоровой статуэтки, личиком обращалась за помощью именно к нему.
— Прошу прощения, что вмешиваюсь, но у нас мало времени, — сказал Симон. — Перемещение начнется через несколько часов, а поэтому…
— Минуточку, — прервал его Тилль, оторвав взгляд от Седы. — Что за перемещение?
В ответ санитар указал на окно, которое будто бы занавесили тяжелыми шторами, — такая на улице стояла темень, и заявил:
— Из-за потопа, разверзшегося на улице, поврежден водопровод, что повлияло на водоснабжение лазарета.
«Вот почему он принес канистру», — догадался Тилль.
— Мы все еще пытаемся с нашими запасами в буквальном смысле слова держаться на плаву, — продолжал между тем разъяснять ситуацию Симон. — Но душ и слив в туалетах уже не работают. Воду приходится доставлять вручную. В общем, сложилась неприемлемая ситуация, и поэтому нам придется распределить пациентов по другим больницам.
— А куда переводят меня? — спросил Беркхофф, заметив, как Седа взяла из тумбочки ставший уже ненужным фолиант Джеймса Джойса и положила его на библиотечную тележку.
— Вас? — переспросил Симон. — Никуда. Ваше состояние не столь критично,
