Холмс чуть не потерял след на углу Найтс-плейс. Напрашивался вывод, что Смолл с напарником сели в кэб и укатили в направлении, допустим, вокзала Ватерлоо или Паддингтона. Вместо этого они свернули к реке. Этим они явно рассчитывали сбить нас с толку и направить совершенно в другую сторону. И у них бы всё получилось, если бы не Тоби.
– Собака?
– Конечно. Они не могли предположить, что Холмс для охоты воспользуется псом, обученным идти по следу. Смолл и его напарник вступили в креозот, не увидев в темноте пролитой лужи, и, вероятно, не придали этому значения. Но Тоби переиграл их. Он четко держался запаха, который, несмотря на ухищрения злоумышленников, привел его к пристани. Я хочу сказать, что придуманный Смоллом план не зависел так уж от быстроходности «Авроры». Преступник вполне обоснованно считал, что преследователи одурачены и рыщут в совершенно другом месте. Так что он оказался пассажиром Смита по другой причине. Возможно, Смит все-таки в доле и Смолл рассчитался с ним, отдав какую-то часть клада. Узнав из газет о том, что план не сработал и «Аврору» уже разыскивают, они наверняка испытали шок. Смолл затаился где-то на юге. Смит же пережидал, раздумывая, что теперь делать. Когда сообразил, ему потребовалось еще какое-то время, чтобы организовать временный тайник. Он знал, что катер обыщут, значит, возвращаться с ценностями нельзя. Первое возвращение было ложным ходом, провокацией…
– И вы ждете второго, веря в него, как в знак свыше? – Равнодушие Бартнелла, как мне показалось, только возросло.
– Если моя догадка верна, сейчас для него самое удобное время вернуться туда и забрать припрятанное. Конечно, мы можем снова оказаться в дураках, и это будет та еще комедия.
– Вот именно! – впервые проявил некоторую эмоциональность суперинтендант, охотно согласившись со мною.
– Сэр, я прекрасно осознаю риск этой затеи, но иного выхода продвинуться вперед в расследовании не вижу. В случае чего отдадите газетам меня – как автора и исполнителя этой авантюры.
– Вы прекрасно и без меня понимаете, Лестрейд, – саркастически улыбнулся Бартнелл, – что критике подвергнется весь Скотленд-Ярд, а не только его отдельные не слишком удачливые сотрудники. Всех нас подымут на смех, а уж «Панч» натешится вдоволь. Лично я не готов увидеть себя на картинке, где моим трофеем вместо ларца с сокровищами будет изображена бочка с креозотом.
Он замолчал и задумался, но ненадолго.
– Хорошо, инспектор, вы меня убедили. Мне говорили, удача вас любит. Будем надеяться, что она не откажет вам и на этот раз. Делайте так, как предложили.
В этот же день в тупичке, куда упирается иссякшая Броуд-стрит, неподалеку от берега был организован тайный пост наблюдения. Оказалось, что мы едва поспели. Через час из темноты вынырнул нос «Авроры», и катер замер у причала. Мордекай Смит, напоминавший размерами и сложением скорее медведя, чем человека, и его сын Джим, тоже рослый парень, как я и опасался, оказали яростное сопротивление. Нам повезло, что их было только двое. Крепкие полисмены почти не уступали в силе, но заметно превосходили количеством, так что через несколько минут всё было кончено. Я переступил через ноги прижатых к палубе пленников и с колотящимся сердцем спустился в маленькую тесную каюту.
С первого взгляда я понял, что по крайней мере на ближайшее время избежал участи послужить натурой для карикатуристов и острословов, кормящихся ведением юмористических колонок. На деревянном грубо сколоченном столе стоял железный сундучок, узоры которого, наверное, могли бы мне поведать что-нибудь любопытное, будь я хоть немного знаком с индийской историей и культурой. Констебль посветил мне, и я увидел, что в замок вставлен ключ. Такое приглашение показалось мне добрым предзнаменованием. Как минимум, здорово, что не придется прибегнуть к грубому взлому столь изящной вещи. Послышался звонкий щелчок. Я глубоко вздохнул и откинул крышку.
Глава одиннадцатая. Мера чувств и чувство меры
Из дневника доктора Уотсона
Прошло некоторое время. Всё оно было посвящено одному: нашим встречам. И заканчивалось одинаково. Затопленный до макушки счастьем, я доплывал по воздуху Лондона до нашей квартиры и запирался у себя, чтобы никто не видел, с каким упоением я схожу с ума. Первое время Холмс и не видел, потому что сутками пропадал неизвестно где. Но понятно, с какой целью. И поэтому мне было ужасно неловко. Я предаюсь наслаждению, расцветшему надеждой на обретение всей жизни – того, что составит ее смысл до конца отпущенного мне срока, – тогда как мой друг отчаянно рыщет повсюду, может даже в тех местах, что упоминались в моем героическом рассказе. Пока все мои жертвы умещаются в желудке, тоскливо дожидающемся положенные ему яйца, Холмс действительно не знает покоя и сна. Он измучен физически и нервно до той степени, какую не отобразить самым искусным притворством. И всё это не для себя, а ради мисс Морстен, ее благополучия, а значит, и моего тоже. Он пытается добыть мне приданое, проклятые сокровища Агры, словно это я – бедная невеста, не догадываясь, что мои сокровища уже найдены. Я богат так сказочно, что только начинаю осознавать, как безгранично мое богатство. Каждый новый день означает путешествие по нему, продвижение во все стороны, но его пределов я так и не нащупал. Не дошел до точки, чтобы сказать себе: вот досюда оно простирается, а дальше – не мое, дальше – мир, другой, остальной. Нет, мое чувство безмерно, оно простерлось повсюду, и этот мир тоже оказался внутри него, поэтому весь он отныне не чужой мне. Он мой, и это самое ошеломительное открытие. Я уже не знаю, что больше всего так пьянит и окрыляет: Мэри или эта новая такая странная география, в которой представления о масштабе не имеют смысла, потому что грандиозное поглощается чем-то куда более скромным. Один-единственный человек – невысокая хрупкая женщина – вместил в себя материки и омывающую их воду, небо и горные гряды, тропических птиц и ночные звезды, туман родного Лондона и жемчужные луга Мидлэнда. Оказалось, что любить Мэри значило любить всё что ни есть. Тогда как обратная зависимость не выглядела такой уж очевидной.
Холмс всё же начал замечать неладное, потому как тоже был вынужден, пусть и ненадолго, возвращаться на Бейкер-стрит, чтобы восстановить силы. Его порядком удивило, что я не бросаюсь к нему с расспросами по поводу его успехов. Действительно, такое равнодушие еще недавно показалось бы и мне чем-то невероятным, однако мечтательная задумчивость о своем, по-настоящему личном, вызвала естественную рассеянность ко всему прочему, и эта же рассеянность, помешав мне осознать всю оскорбительность такого поведения, привела
