к тому, что я даже не попытался хотя бы изобразить интерес. И всё же поначалу Холмс не в полной мере осознавал мое перерождение и потому охотно и незлобно надо мною подтрунивал.
– Признайтесь, Ватсон, вы тоже начинаете вовлекаться в «это». Надо подумать, как будет лучше: сберечь вашу голову в прохладе рассудка или позволить вам вспыхнуть. Возможно, второе наполнит вас искренностью в глазах нашей компаньонки. Кстати, заметьте, она тоже Мэри. Может, в этом имени для вас есть какой-то особый смысл?
Его слова вернули меня в те времена, когда всё только начиналось. Действительно, роковое имя. Хотя в день знакомства с Мэри Морстен, вспомнив о Мэри Сазерлэнд почти тут же – едва мы принялись своеобразно делить меж собой приз, спихивая друг другу лакомый кусок, – я всё же был бесконечно далек от такого вывода. Тем не менее указание на «особый смысл» выглядело издевательски. Он не возник бы в принципе, если бы Холмс еще тогда не взялся выкручивать мне руки. Да, я угодил в сети, но расставлены они точно не Мэри, вот уж кто почти вызывающе далек от кокетства. Принуждение к связи пробудило еще не желание этой связи, но опасливое любопытство, а затем подоспела эта странная цепь поступков, фраз-ловушек, а главное – последствий, что заменило в некотором роде опьянение чувством в положении, когда чувства еще не было, но чуялось – или чудилось – его предвосхищение. Не исключено, что Холмс просчитал всё заранее и взялся подтрунивать надо мною, чтобы завести мою целомудренную натуру. Если это был осознанный ход с целью раздразнить, то он добился своего. И теперь я не знаю и сам, благодарить его или упрекать, в любом случае я уже скован несвободой. Плохо, однако, что я больше поглощен фантазиями о том, как всё будет, чем рачительностью, желанием предусмотреть и подстраховаться, чтобы путь к этому «будет» сложился благополучно. Мне легче, хоть и не факт что приятнее, предполагать волю рока – и себя, а может нас с Мэри, в его власти. Любой итог, лишь бы он выглядел предопределенным, начертанным судьбой. Любой вкус вина, пусть только оно кружит голову, а я буду мечтать и вздыхать о фатальной замкнутости, из которой не выбраться. Она мне ближе рационального плана, которому вполне по силам обеспечить счастливый финал. Когда я успел отравиться этими пустыми пышными грезами, увидеть привлекательность такой игры? Мечтатель, мечтающий в числе прочего быть помощником рационалисту… Не потому ли всё выходит так нелепо, что я, как никто другой, далек от Холмса? Не пришло ли время признать, что мы – противоположности того типа, что не складываются, не дополняют, а сталкиваются и сбивают друг друга и себя с толку? И что в таком случае нас сблизило?
Пытаясь в последний раз убедить себя, что голова моя всё еще сохраняет ту самую спасительную прохладу рассудка, на которую напирал Холмс, я вновь засвистел тем самым мотивчиком, что уже пришел мне на ум, когда я разглядывал через окно вывеску булочной. На что Холмс не преминул с ехидством указать мне на осечку сознания, угадав мелодию листовского ноктюрна, служащего многие годы гимном надежды бедным влюбленным, терзаемым неопределенностью ранней стадии (в отличие от счастливчиков, добравшихся-таки до финальной церемонии, чьи заботы уже берет на себя Мендельсон). Более комичного и слащавого развенчания аскетического одиночки, коим я, наставляемый примером друга, себя мнил, было трудно себе представить, и с того момента Холмс стал внимательнее приглядываться ко мне.
Наконец, когда у него на сей счет накопилось достаточно информации, то есть через полтора часа после того как отзвучали и стыдливо примолкли мои «Грезы любви», у нас состоялся серьезный разговор.
– Итак, Ватсон, значит, вас можно поздравить? – Тон его не слишком подходил для церемонии награждения. – И это человек, который приложил беспримерные усилия к тому, чтобы стать врачом!
– Не пойму, о чем вы, – сдержанно отозвался я. – И при чем здесь мечта моей молодости?
– К тому, что вы движетесь в обратном направлении, Ватсон, ваша нынешняя мечта сделала из вас совсем юнца. Рассудите сами, доктора призваны лечить, правда в вашем случае пациентку следовало сначала заразить, но вместо этого вы заразились сами. Надеюсь, на мисс Морстен попала хоть капля из брызг, что вы подняли, окунувшись с головой в этот омут?
– Не знаю, – честно ответил я. – Но я очень старался. Только, видите ли, героический рассказ – не совсем ее жанр.
– Плохо дело. Влюбленный мужчина не в состоянии влюбить в себя женщину. Он становится ослом, и это слишком очевидное зрелище для трезвого взгляда. Видя такое оглупление, никакая особа не захочет составить компанию, какими бы стихами ее ни уговаривали, что это непередаваемое ощущение стоит хоть капельку попробовать. Эх, Ватсон, Ватсон! Пока еще не поздно, возьмите себя в руки.
Чтобы не расстраивать его окончательно, я не стал говорить, что уже поздно. Расценив мое молчание как шанс, пусть и призрачный, Холмс продолжил уже более деловито:
– Переключите внимание с себя на нее, это самый верный способ быстро поправить голову.
– Вы шутите! – воскликнул я так звонко и высоко, что стеклянный инвентарь Холмса-химика отозвался на мой зов нежным подрагивающим пением. – Я и так думаю о ней бесконечно. Даже когда ужинаю вашими драгоценными яйцами.
– Заблуждаетесь, мой друг. Вы не думаете о ней и вообще не думаете в истинном значении этого слова. Вы только пестуете в себе ее образ, то есть увлечены ее проекцией в своем воображении. Вместо этого я вам предлагаю заняться подлинной работой ума. Изучением мисс Морстен…
– Поверьте, Холмс, я изучил ее вдоль и поперек! Она бесконечна, как Вселенная, недосягаема, как облака, бездонна, как… как бездонное море. Она восхитительна!
– Если вы об ее характере, то мне это совершенно безразлично. И в свете того, для чего всё изначально затевалось, смею полагать, что это должно быть безразлично и вам. Надеюсь, вы еще помните, какую цель мы преследуем?
– Еще бы! – взорвался я, потому что успел проникнуться презрением к такой цели. – Отвратительно меркантильную! Самую циничную из всех возможных!
– Вот, значит, как вы заговорили! – прищурился Холмс, нервно прикусив мундштук трубки. – Очень некстати, замечу вам. Довольно некрасиво с вашей стороны объявлять об этом сейчас, когда я приложил уже столько сил для осуществления, подчеркну, пока еще нашего плана.
– Не станете же вы отрицать, что я с самого начала не горел желанием участвовать в нем. Это вы убеждали меня в необходимости брака.
– И вы не возражали. А теперь вы в ней не убеждены?
– Я этого не говорил.
– Значит, по крайней
