Другая Эмили - Дин Кунц

— Раз плюнуть.

— Я ещё пришлю калифорнийский номерной знак с винтажного Mercedes 450 SL. Регистрация в дорожном департаменте была бы очень кстати. И я был бы признателен за фото водительского удостоверения, выданного Мэддисон Саттон, двадцати пяти лет.

Фамилию он произнёс по буквам.

— Не выйдет, бойчик. Эта операция настолько чистая, что моя бабушка стала бы есть с пола, хоть она и гермофобка.

Если Айзек не мог влезть через бэкдор в каждую компьютерную систему дорожного департамента в стране, он знал того, кто мог. Информация всё равно поступит — несмотря на его отказ.

— Что ж, — сказал Дэвид, — я обязан был спросить.

— А я — обязан был ответить.

— Понял. Часть снимков — прямо с моего iPhone, но другие три — сканы со старых чёрно-белых фотографий.

— Сойдёт. Слушай, парень, ты там не вляпался?

— Не вляпался. Просто ситуация странная.

— Хочешь рассказать?

— Когда вернусь в Нью-Йорк.

— То есть никогда.

— Нет, расскажу, — пообещал Дэвид.

Айзек вздохнул.

— Ты всё держишь так близко к груди, будто вся твоя жизнь — одна бесконечная покерная раздача.

7

В прошлый вторник, зная, что летит на запад, Дэвид Торн взял билет на местный рейс из аэропорта Джона Уэйна в округе Ориндж до Сакраменто. В 9:40 утра самолёт коснулся полосы в международном аэропорту Сакраменто.

В прокатной машине был GPS, но он ему не понадобился. До тюрьмы штата Фолсом он ездил так часто, что знал дорогу наизусть.

В Фолсоме было два блока строгого режима, где содержались закоренелые преступники и особо опасные люди, представлявшие крайнюю угрозу для окружающих. Высокие стены вокруг территории недавно увенчали спиральной колючей проволокой.

Низкое небо грозило дождём. В тучах воображение не находило иных очертаний, кроме сжатых, угрожающих лиц — свирепых и нечеловеческих.

В приёмной для посетителей самого сурового из блоков строгого режима потолочные камеры следили, как Дэвид предъявляет удостоверение личности с фотографией, проходит через металлодетектор и подвергается флюороскопическому досмотру.

Администрация тюрьмы, заключённый Роналд Ли Джессап и адвокат Джессапа — все они одобрили Дэвиду регулярные визиты. Они считали, что он собирает материал для книги о Джессапе, — чего он на самом деле не делал; однако каждый месяц он переводил на счёт заключённого пятьсот долларов, чтобы тот мог покупать снеки, дешёвые книжки и прочие мелочи, делающие жизнь за решёткой чуть более приятной. Иначе Джессап был бы совершенно нищ; одни эти переводы гарантировали Дэвиду тёплый приём — хотя от каждого платежа совесть у него саднило.

Они встречались в комнате для конфиденциальных бесед адвоката с подзащитным. Металлический стол длиной восемь футов и две лавки были намертво прикручены к полу.

До прихода Дэвида Джессапа привели туда заранее: приковали к одной лавке и пристегнули наручником к стальному кольцу, вмонтированному в кромку стола. Он не мог ни встать, ни протянуть к посетителю больше одной руки.

Вооружённый охранник наблюдал из-за двери со стеклянным окошком: в случае чего он мог бы мгновенно войти внутрь, хотя кризис здесь был почти невероятен. Охранник стоял так неподвижно, что казался ненастоящим — словно робот, который активируется лишь тогда, когда кто-то разобьёт стекло, за которым он находится.

Дэвид сел напротив Джессапа и положил на стол конверт девять на двенадцать дюймов. Ранее охранник проверил его содержимое.

Роналд Ли Джессап был крупным, но на вид мягким человеком, с таким оттенком простодушной, безвольной доброты в пухлом лице, что он мог бы сыграть Ленни у Стейнбека в «О мышах и людях». Пресса иногда писала, что глаза у него жёлтые, но это было неверно. Они были тёплого медово-карего цвета — такие могли бы пришить к плюшевой мордочке игрушечного медвежонка. И ещё они были похожи на медвежьи тем, что в них почти не было глубины.

— Доброе утро, мистер Торн. — Мягкий, музыкальный голос Джессапа всегда удивлял. — Так мило с вашей стороны прийти и навестить старого Ронни.

— Как вы сегодня, Ронни?

— Хорошо. А вы хорошо?

— Да, у меня всё отлично.

— Рад слышать. И спасибо, что вносите деньги на мой счёт и всё такое.

— Ну, это лишь то, о чём мы договорились.

— Я ещё купил этих книжек Луиса Л’Амура. Вы вестерны любите, мистер Торн?

— Я прочёл их меньше, чем вы.

Улыбка Джессапа была бесхитростной, скромной, без тени иронии.

— Ну, наверно, у меня времени на это больше, чем у вас. Я вестерны люблю и всё такое, потому что там хорошие парни всегда побеждают — так и должно быть, а в жизни чаще нет.

Ронни Джессап нередко говорил, что благодарен судьбе за то, что его поймали и посадили. Похоже, он говорил искренне.

— Вы всё ещё делаете книгу про меня? — спросил Джессап.

— Да, Ронни, делаю.

— Долго получается.

— Всё стоящее обычно делается долго.

— Наверно, правда. А кого из моих — ну, из родни и всё такое — вы в последнее время интервьюировали?

— Я не могу вам сказать, Ронни. Люди нервничают, если думают, что вы знаете, что они о вас говорят.

— Ага, забыл. — Он покачал своей мощной головой. — Жалко. Я бы им ничего не сделал, даже если бы мог. Всё это позади, будто и не было.

Дом, унаследованный Джессапом от матери, стоял на участке в шесть акров, в четверти мили от ближайшего соседа. В исходном подвале было четыре комнаты. Умелый плотник и отличный каменщик, он расширил подвал за пределы дома и довёл его до одиннадцати подземных помещений.

Когда его взяли, четыре комнаты были заняты женщинами, которых он похитил. Одна пленница получила повреждение мозга от физического насилия, другая сошла с ума. Двух считали поддающимися восстановлению при достаточном времени и терапии.

Пять из одиннадцати помещений были камерами. Пять других он называл игровыми, и у каждой было своё жестокое и леденящее назначение. В одиннадцатом хранились тела девяти женщин: он обрабатывал их собственной смесью консервантов и туго обматывал хлопковыми лентами, мумифицируя.

Дэвид никогда не видел этого места — даже на фотографиях. Архитектура подвала из его снов принадлежала только ему: её лепили страх и вина.

После поимки и ареста Ронни Джессап охотно признался в двадцати семи похищениях — на четырнадцать больше, чем четыре живые женщины и девять трупов, с которыми его застали. Он выражал раскаяние и, похоже, не раздувал цифру,