и замер. Он понимал, что его не увидят при этом слепящем свете, падающем прямо на зеркало.
– Я, как вы понимаете, – продолжал Локк, – не претендую на то, что сам обо всем догадался. Такие вещи случались и прежде: два раза в Англии и один, кажется, в Эзеле на Балтийском море. В библиотеке в Кэз… в одном месте, простите, я не стану называть его, есть книга, где все это подробно описано.
Что касается меня, – заявил он на своем гладком, с очень четким и изысканным произношением французском, – то мне ничего на этот счет не было сказано сегодня утром, когда я беседовал с неким доктором Фе… неким доктором философии. Нет! Но зато я услышал об этом – когда мы с одним моим знакомым сели в поезд – от полицейского инспектора. Тогда я ему объяснил, как это получилось. Он пожал мне руку, этот Крофорд, и сказал, что теперь они имеют возможность кое-кого арестовать.
«Кое-кого арестовать»?
Силию арестовать! Холден, который почувствовал, как тонкая хрупкая стеночка, защищавшая ее до сих пор, внезапно разлетелась на куски, попятился к двери. Но лицо Локка, которое он по-прежнему видел в зеркале, не отпускало его. Оно было какое-то напряженное, и выражение его было гораздо более человечное, чем когда-либо прежде.
– И все же, – сказал Локк, – не это заботит меня сейчас.
– А что же? – безразлично поинтересовалась его собеседница. – Может быть, месье угодно будет взглянуть на другие маски Жуайе?
– Вы думаете, я разыгрываю вас, рассказывая об этих гробах?
– Месье – мой покупатель. Это его привилегия – говорить, что ему заблагорассудится, в определенных пределах, конечно.
– Ради бога, мадемуазель!
Локк стукнул кулаком по столу. На холеном его лице стали видны морщины, скулы сделались резко очерченными, а светлые глаза глянули на женщину с мольбой.
– Я был уже не молод, когда женился, – сказал он. – У меня есть дочь; сейчас ей девятнадцать лет.
Голос его собеседницы мгновенно смягчился. Это было нечто, понятное ей.
– И вы беспокоитесь о ней?
– Да!
– Вне всякого сомнения, это благовоспитанная молодая особа.
– Благовоспитанная? Что это? Я не понимаю. Такая же, я полагаю, как большинство нынешних девиц на улицах. Покажите мне, пожалуйста, еще какую-нибудь маску.
– Перестаньте, месье!
В голосе мадемуазель Фрей – чрезвычайно взволнованном – прозвучали одновременно насмешка и упрек.
– Прекратите сейчас же! Вы не должны так говорить!
– Как?
– Так цинично! Так отвратительно!
– Нынешние молодые люди бесчувственны и бессердечны, – сказал Локк. – Вы согласны?
– Перестаньте!
– А порой – просто безжалостны. И не от жестокости. Просто они не хотят замечать никого, кроме себя, и, совершая какие-то поступки, совсем не думают о других.
Локк взял какую-то маску, поднес ее к лицу, но надевать не стал. В зеркале появилось лицо юной девушки с очень искусно положенной косметикой: лицо было словно живое, и все в нем, вплоть до длинных ресниц, несло на себе печать спокойствия и невинности.
– Они слепы ко всему, – глаза в зеркале закрылись, – кроме того, что интересует их самих. Им что-то нужно – подавай! Скажешь им, что так нельзя, они согласятся, возможно даже искренне, а через минуту все забудут. Юность – жестокая пора.
Маска упала.
– Теперь я скажу вам, чужому мне человеку, то, чего я не сказал бы и собственной жене.
– Месье, – сказала женщина, – вы меня пугаете.
– Простите! Я не хотел! Я не буду больше!
– Нет-нет! Говорите! Хотя…
– Вчера вечером, – начал Локк, – когда этот доктор философии учинил нам допрос, мне в голову неожиданно пришла одна мысль, которой я устыдился. Мне и сейчас за нее стыдно.
Мысль эта пришла мне в голову после одного вопроса этого доктора Фелла. Он неожиданно, без всякой видимой причины спросил, не заходила ли ко мне покойница – очень, кстати, интересная женщина, она умерла в самом расцвете своей красоты, – так вот, не заходила ли она ко мне днем двадцать третьего декабря.
Я честно ответил, что заходила. Но при этом кое-что утаил. Просто не осмелился сказать. И не скажу. Но дело в том, что вскоре после того, как она вышла от меня, я увидел из окна моего кабинета, как она идет через заснеженное поле. И идет не одна.
Локк снова поднес к глазам маску, на этот раз в зеркале возникло лицо черта.
– Если меня спросят, я стану это отрицать. Мне самому это кажется смешным. Но этот человек дал ей что-то, что, как мне теперь кажется, было маленькой коричневой бутылочкой. Бутылочкой, которая…
– Подождите, месье, – перебила его женщина. – Мне кажется, наружная дверь открылась.
Какое-то коловращение произошло в зеркале. Соскользнула с лица и упала маска черта. Последующие события сменяли друг друга с феерической быстротой.
Прежде чем мадемуазель Фрей достигла передней комнаты магазина «Седжвик и К°», Холдена уже не было в коридоре. Но бежать он не собирался, даже если бы можно было незамеченным покинуть этот пустой коридор со всеми лестницами, которые выходили на него. Мгновенно в голове его родились целых два плана, которые он тут же отверг, предпочтя им третий, показавшийся ему более приемлемым для того, что он собирался еще выяснить.
Когда мадемуазель Фрей открыла дверь, она увидела Холдена, который стоял, подняв руку, как будто собираясь постучать.
Мадемуазель Фрей оказалась тоненькой подвижной женщиной лет тридцати пяти. Она не была красивой – черные волосы и глаза, при очень бледном лице и ярко накрашенных губах, – но могла показаться таковой благодаря приятному и доброму выражению глаз.
В этот момент они, казалось, были переполнены услышанным от Локка, а также очарованы им самим, что часто происходило с людьми, встречающимися с сэром Дэнверсом. Как и надеялся Холден, всецело поглощенная разговором, который только что велся по-французски, она и к Холдену обратилась на этом языке, сказав:
– Et alors, monsieur? Vous désirez?[8]
– Прошу прощения, мадемуазель! – громко сказал Холден также по-французски.
Он хотел, чтобы Локк услышал его, но чтобы он не узнал его голос. А легче всего изменить свой голос – заговорить на иностранном языке, потому что слушающий всегда глух к произношению, которого не ждет.
– Прошу меня простить, мадемуазель! Я ищу мадам Ванья.
– Мадам Ванья? – черные глаза глянули на Холдена без всякого интереса.
– Она… – Холден постарался, чтобы французский его звучал как можно более коряво, – она рассказывает про будущее.
– Ах, мадам Ванья! – воскликнула женщина. – Это не здесь. Это наверху.
– Я просто в отчаянии, что мне пришлось потревожить вас, мадемуазель.
– Ничего страшного, месье.
Дверь захлопнулась.
Холден быстро поднялся по лестнице на последний этаж. Там, под самой крышей, было очень жарко. В углу горела маленькая тусклая лампочка. Свесившись через перила, так чтобы его не смогли заметить из двери магазина «Седжвик и К°», и в то же время пристально наблюдая за этой дверью,
