не шевельнулась: никогда не целься, если не собираешься стрелять. Секунды тикали, уходя…
Очень неспешно, оставляя достаточно времени, чтобы что-нибудь или кто-нибудь сдвинулся с места, Батлер шагнул обратно в дом и закрыл дверь. Немного подумав, он повернул в замке ключ.
И почему бы, пришла ему сардоническая мысль, не устроить на Кливленд-Роу перестрелку? В конце концов, разве совсем недавно в Вест-Энде не стреляли прямо из машин на ходу? До войны лондонцы сочли бы подобный эпизод совершенно фантастическим: сцена из американского фильма, – вероятно, даже в Америке такого по-настоящему не бывает.
Отступив от входной двери, Батлер и сам споткнулся о ящик с книгами. Это вернуло его к той гнетущей мысли о главе секты, которая мешала сосредоточиться на будущей встрече со Златозубом.
Взгляд зацепился за обложку верхнего в ящике сочинения, посеревшего от пыли за три века, за часть его названия: «…непристойные и нечестивые пути…»
– Это необходимо прекратить, – сказал Батлер вслух.
В столовой, расположенной напротив библиотеки, зазвонил телефон.
С тех пор как уже вечность назад ушли Джонсон и миссис Пастернак, дом стоял такой тихий, что даже звон маленьких часов в библиотеке слышался везде. А трель телефонного звонка разбила тишину вдребезги.
Батлер поспешил в столовую. Миссис Пастернак задернула здесь шторы и оставила холодный ужин под тускло поблескивавшей хрустальной люстрой. Батлер после некоторого сомнения поднял трубку.
– Пат? – прозвучал ровный голос Чарльза Денхэма.
Батлер на секунду задумался. А затем заговорил самым добросердечным и оживленным своим тоном:
– Привет, Чарли! Что случилось?
– Я обещал навестить тебя, Пат. Но так замотался с делами, что… Как ты?
– Лучше не бывает, старик! А почему ты спросил?
Небольшая пауза.
– Просто в газете напечатали, что ты пострадал при пожаре! Да еще и в какой-то церкви посреди ночи! Вот уж не знал, что ты вообще заходишь в церкви, – прибавил Денхэм, религиозность которого была притчей во языцех.
– Это была частная часовня в старом поместье, – пояснил Батлер. – Мы просто болтались по окрестностям, ничего более. Никто не пострадал.
– В таком случае мне не о чем беспокоиться? – Тон был ледяным.
– По крайней мере, не об этом. Спасибо, что позвонил. До свидания.
Батлер положил трубку и немного посидел, погруженный в глубокие раздумья. Когда он поднялся, то поглядел на холодный ужин на столе. За этими продуктами миссис Пастернак выстаивала многочасовые очереди, но трапеза была такой скудной, что имела комичный и едва ли не извиняющийся вид. Патрику Батлеру это было все равно. Что его выводило из душевного равновесия, так это воспоминание о радостном масляном голосе, звучавшем по радио, который уверял слушателей, что еще никогда в жизни они не были здоровее, чем на нынешней диете.
Батлер поднялся. Шторы были задернуты, но он посмотрел в щель.
Теперь в Конюшенном дворе было два человека, наблюдавших за домом.
Проворно, но без спешки Батлер занялся приготовлениями. Первым делом он закрыл и запер все ставни в комнатах нижнего этажа. После чего запер заднюю дверь.
Лучшие защитники дома, как однажды сообщил ему словоохотливый взломщик, – это самые обычные старомодные ставни – их невозможно открыть без шума. Патрик Батлер не собирался предотвращать нападение, он хотел знать точно, с какой стороны оно последует.
В доме слышались только его собственные шаги по скрипучим старым половицам, когда он поднялся на второй этаж. Даже деревянная обшивка, против своего обыкновения, молчала. Наверху он закрыл и запер ставни, завершив своей спальней.
Хотя под халатом у него была пижама, он решил, что не стоит утруждать себя переодеванием. Так его презрение к Златозубу и компании (он снова ощутил удовольствие) будет заметнее. Пропустив кожаный ремень в прорези в кобуре, он затянул его на поясе и сунул в кобуру «уэбли». А еще…
– Однако в халате-то неудобно, – произнес он вслух. – Если бы мне…
Вот оно! Выдернув кушак, он завязал им воротник халата над вырезом пижамы и закрепил с изнанки английскими булавками. Халат развевался на плечах, словно плащ дуэлянта, оставляя руки свободными. Вполне в его духе.
Все еще недовольный задней дверью, он спустился вниз. К запертой двери приставил спинкой стул, на него сложил горку из тяжелой кухонной утвари: кастрюли, горшки, сковородки, которые обрушатся от малейшего движения двери и устроят настоящий тарарам. Батлер ощутил гордость творца, водрузив на самый верх кухонную воронку в качестве шляпы.
Вот теперь пусть приходят!
С мрачным удовлетворением он подошел к парадной двери и открыл ее. Он стоял в дверном проеме, словно человек, решивший подышать перед сном, и всматривался в Конюшенный двор. Там, где еще недавно таились два соглядатая, теперь было три.
Значит, холодная война? Однако требуется лишь супертерпение суперинтеллекта.
Притворив дверь, но не запирая ее, Батлер вернулся в библиотеку. Оставив библиотечную дверь открытой, он мог наблюдать за входной дверью, сидя в другом конце у камина.
Они весь вечер будут собираться и подглядывать, словно затаившиеся кошки, почему-то уверенные, что у него сдадут нервы. Такое у них представление о нем? В таком случае он продемонстрирует свое хладнокровие, уютно устроившись дома, а заодно надиктует на фонограф отчет обо всем этом деле и о настоящем убийце. Если только – о господи! – если только ему перестанет мерещиться лицо со снятой маской.
Кроме того, он ведь не сможет, в самом деле, применить огнестрельное оружие против…
«Хватит уже!»
Батлер, несколько раз сморщившись от боли, развернул свое мягкое кресло к огню так, чтобы боковым зрением видеть входную дверь через открытую дверь библиотеки. Огонь снова ярко пылал. Небольшие часы пробили половину седьмого.
– Я не говорил с тобой, – обратился он к фонографу, – потому что вчера днем записал кое-что на бумаге. Ну-ка посмотрим!
Он переставил иглу немного дальше, чтобы поймать нить рассуждений, записанных до того, как он отключился в прошлый раз. Затем он запустил агрегат, чтобы цилиндр крутился в обратную сторону и воспроизводил звук, а не записывал его.
Его собственный голос – микрокосм из зала суда в Лилипутии – вырвался из рупора:
«Люсия Реншоу с самого начала выказывала благосклонность, переходящую в страстную привязанность к… к П. Б. – В этом месте рупор умолк, и послышалось смущенное покашливание. – Не потому ли, – продолжал он, – что П. Б. сильно напоминает, голосом и внешностью в целом покойного мужа Л. Р., Дика Реншоу? Может быть, она безотчетно переносит свою привязанность на другого мужчину, похожего на него?»
Внезапно Батлер выключил машину.
Неверными руками снял с оси навощенный цилиндр. Он встал, развернулся на месте и швырнул цилиндр о каменный камин. Воск не заглушил получившегося звука – осколки разлетелись, падая в огонь.
Батлер сел на место, поставив новый цилиндр. Его собственная глупость! Его собственная бестолковость!
– Сейчас я надиктую, – начал он
