самым звучным своим голосом, – полную запись с перечислением фактов по делу, которое далее мы будем называть «Убийства сатанинской секты».
Он сразу же позабыл и о входной двери, и о «уэбли» у бедра, и о коробке с патронами по другую сторону от кресла. И в то же время его голос лил безупречно логичные и точеные фразы. Он заполнил один цилиндр, положил его в коробку на полку, поставил новый.
Голос продолжал литься. Сколько уже неподвижных фигур поджидает теперь в Конюшенном дворе или на Кливленд-Роу? Попытаются ли они ворваться в незапертую входную дверь? Однако же голос, и разум, держали все эти заботы в отдельном отсеке.
– …Таким образом, мы начали понимать, – говорил он, – как рассуждает этот убийца. Новый абзац.
Давайте предположим, к примеру, что я совершаю убийство. Оно занимает все мои мысли; оно затрагивает всё. Если только я не блистательный актер, в какой-то момент я непременно выдам – оговоркой, жестом ли, выражением лица – чувство вины, меня переполняющее, хотя все это может остаться незамеченным.
Но давайте теперь предположим, тоже к примеру, что кто-то искренне полагает и верит, что он или она не совершал убийства? Такой человек вовсе не станет думать о преступлении. Поскольку чувства вины нет и в помине, никакое движение руки, глаз или рта в ответ на любой вопрос, заданный частными сыщиками или полицией, не изобличит его.
Внезапно Батлер умолк, его пальцы отпустили кнопку.
Мысль, осенившая его, внушала разом и негодование, и смех, из-за нее он пронесся через комнату, прежде чем вспомнил, что надо вернуться и выключить фонограф.
Эти наблюдатели перед домом, а что, если они вовсе не враги, а затаившиеся в засаде полицейские? Сомнительно, чтобы Хэдли отправил сюда сразу троих, но, с другой стороны, этим объясняется их молчание.
Батлер ринулся к входной двери, распахнул ее и вышел. Ему было плевать (если он вообще подумал об этом), что он пересекает Кливленд-Роу и направляется в Конюшенный двор, облаченный в халат, пижаму и тапочки. Кроме того, место здесь было укромное, где редко встречались прохожие.
Туман сгустился, уличный фонарь казался искрой в темноте. Входя в Конюшенный двор, Батлер ощущал под тапочками жесткий асфальт и собственное одиночество среди мертвых домов. Теперь за ним наблюдали уже четверо.
Двое стояли под арками музея. Один таился на дальнем конце Йорк-Хауса, всего лишь силуэт в тени. Четвертый был едва заметен на фоне железной ограды, за воротами которой начинался тротуар в сторону Мэлл.
– Есть кто-нибудь из полиции? – начал Батлер. Его голос здесь, кажется, обрел эхо. – Если есть, отзовитесь!
Никто не заговорил. Никто не шевельнулся. Послышалось легкое шарканье башмаков.
Правая пола халата Батлера откинулась назад. Он держал револьвер на боевом взводе, перенеся его вес на вторую фалангу среднего пальца.
– Последний шанс, если это шутка!
Это была не шутка.
В то же время до Батлера дошло, что он от злости совершил две глупости: теперь его могли окружить, если у них есть еще люди; при таком освещении трудно попасть в цель.
Он услышал шарканье собственных тапочек, когда начал поворачивать обратно. Маленький камешек покатился, подскакивая. Привычные лондонские дымоходы обступали невидимую в темноте арену. За ней, в этом самом музее, однажды выставлялись настоящие ворота Ньюгейтской тюрьмы, а еще воссозданная камера смертников.
«Это не полицейские. Это даже не головорезы Златозуба. Это члены секты, потеющие от собственной респектабельности. Но они считают, что о них известно только мне. И они пришли, чтобы меня убить».
Батлер добрался до своей парадной двери. На этот раз он быстро запер ее. Он тоже потел, однако не от какого-то там страха. В его воображении, во всяком случае, они все собирались и собирались снаружи, направляя на этот дом безмолвные потоки зла.
«Респектабельность! – вспомнился ему голос доктора Фелла, полный презрения и насмешки. – Говорю вам, мой дорогой Батлер, что все гангстеры на свете не опаснее этой, – щелчок пальцами, – ханжеской респектабельности, с которой вот-вот сорвут маску».
Батлер медленно поставил револьвер на предохранитель, убрал в кобуру и поправил халат.
Может быть, оружие ему не потребуется. Может быть, у них там оружия нет. Однако… кто-то же должен прийти, чтобы убить его.
Между тем…
Надо бы завершить запись. Он был терпим: если бы не эти молчаливые убийства, он, может, даже не стал бы винить участников секты. Они искали способ хоть как-то отвлечься от своего унылого бытия. В былые времена, когда индивидуалисты были национальной гордостью, Англия единственная сияла в ореоле славы и от ее легчайшего дыхания сотрясался весь мир. Теперь же личность покорилась массе, и презрение Батлера находило выход, обращаясь на (скажем) Агнес Кэннон как на лучшее проявление этого и на Златозуба – как на проявление худшее.
Он снова уселся у фонографа, развернулся так, чтобы все-таки присматривать за входной дверью. Заметив, что второй навощенный цилиндр почти закончился, он поставил третий и взялся за рупор.
– Заключительные пункты для вынесения приговора убийце, – произнес он.
Затем он закурил сигарету и снова заговорил тем же отрешенным, мертвящим тоном.
– Рассмотрев образ мысли убийцы, – продолжал он, – я теперь перехожу к следующему и, возможно, самому важному с психологической точки зрения моменту: Китти Оуэн и ее зеленая корзинка для рукоделия.
Ричард Реншоу, как нам известно, обладал большим влиянием на женщин. У него имелась привычка превозносить их, а затем отшвыривать от себя в один момент, как в случае, – Батлер поморщился, – с его женой.
Китти Оуэн всего восемнадцать, она из Уэльса, предположительно с норовом. Однако же нет никаких доказательств, хотя бы предположений, связывающих Китти с Реншоу. Напротив, ее высказывания и реакции заставляют заподозрить не более чем легкое влечение, даже страх. У нас имеются убедительные доказательства (смотри вышеизложенное), что Китти, словно школьница, обожала кое-кого другого.
Китти в самом деле заменила графин с отравой на графин с обычной водой. Моя первая догадка была верной, однако же я неверно истолковал эпизод в целом и его смысл истолковал неверно – как и многое в этом деле, все оказалось перевернутым с ног на голову, словно крест Сатаны.
И потому фактический метод…
– Добрый вечер, – прервал его голос, раздавшийся сзади.
Пока он сидел в оцепенении, обездвиженный, не поворачивая головы, можно было сосчитать до десяти. Было слышно даже, как с шорохом вращается навощенный цилиндр.
Но его удерживал на месте не страх. У него было мало причин бояться того, кто заговорил с ним. Его словно обухом по голове ударило осознание собственной оплошности: он, похоже, совершал одну оплошность за другой с тех пор, как в последний раз виделся со Златозубом.
Ведь он вышел из дома и на несколько минут оставил парадную дверь открытой
