аббата» не будет никого, кроме Люсии. Люсия не спала в комнате мужа, она ночевала в спальне дальше по галерее. Вы знали, что Дик Реншоу днем раньше отправился в одну из своих поездок, чтобы изучить обстановку в других городах и подготовить почву для новых отравлений. Но главное, вы считали (Люсия рассказывала некоторым), что Реншоу вернется домой через день-другой.
Вы «считали», я сказал. Даже мисс Кэннон не удосужилась бы сделать уборку в комнате и поменять воду в графине до самого его возвращения. И вот вы прокрались в дом – каким образом? Так ведь замок на задней двери – все тот же «Грирсон», такой же, как у миссис Тейлор. И вы растворили порядочную дозу сурьмы в графине Реншоу почти за месяц до того, как он в действительности выпил эту воду.
И картина меняется. Все переворачивается с ног на голову, как этот проклятый крест, который сейчас у вас на шее. На самом деле вы нарисовали перевернутый крест на пыльном подоконнике тогда же, когда растворяли яд в графине.
Батлер помолчал, затем сел.
Его гнев улетучился, голос звучал спокойно и насмешливо. Джойс Эллис, словно вовсе не думая об убийстве, как-то созерцательно улыбалась ему.
– А знаете, в ту ночь все сложилось очень даже удачно, – сообщила она ему, – я доехала до дома на последнем поезде метро. Мне было очень хорошо и хотелось спать. Я заперла заднюю дверь, оставив в замке ключ. И я даже не вспомнила о жестянке с сурьмой, когда ложилась в постель. Зато на следующее утро, после того как я впустила в дом Элис…
– Вы, вероятно, испытали потрясение? – вежливо поинтересовался он.
– Ужасное потрясение! – подтвердила Джойс.
Она обратила к нему лицо, дышавшее невинностью, с чуть приоткрытым ртом и огромными серыми глазами, – точно так же она смотрела на него в тюрьме Холлоуэй. Теперь потрясение испытал уже он, потому что, кажется, во всем этом не было и намека на издевку.
Но внутренне, всегда только внутренне, она ликовала, торжествовала, упивалась своей способностью так менять маски. Ему этого не понять – это была часть ее религии.
– Помните, – продолжала Джойс своим мягким тоном, – Элис Гриффитс сказала на суде, что, когда она обнаружила тело миссис Тейлор, то побежала к задней лестнице и заговорила с кухаркой, перевесившись через перила. А это совсем рядом с моей комнатой, как вы знаете. Она кричала: «Ради бога, поднимайся сюда, случилось что-то ужасное!» И я вдруг вспомнила о жестянке с сурьмой, которую спрятала у себя. Ее не оказалось на месте. Я поняла, что произошло. Когда зазвенел звонок, я…
– Вы не знали, что делать, невинная бедняжка?
– С вашей стороны было чертовски умно, – заверила его Джойс, лучась торжеством, – так истолковать мои слова: «В чем дело? Умерла она, что ли?» – обращенные к Элис. И запутать Элис и Эмму, чтобы они не смогли клятвенно подтвердить, трогала ли я жестянку тем утром. Сама я никак не могла придумать убедительную версию. Но потом – как только я увидела вас – я поняла, что вы добьетесь для меня оправдания.
– И почему же это, милашка?
Глаза Джойс сияли от восхищения.
– Из-за вашей уверенности, вашей самоуверенности. Вы обращались со мной почти как…
– Как обращался бы Дик Реншоу?
– Да, эта грязная скотина! – Джойс коснулась перевернутого креста, чтобы успокоиться. – Но, разумеется, – ее настроение снова переменилось, – я не могла сказать вам, как не могла сказать полиции, где именно находилась в ночь смерти миссис Тейлор.
Ведь, по учению моего Повелителя, какая от меня польза, если кто-нибудь будет знать наверняка, что я говорю правду? Потому я и согласилась сказать то, что вы хотели от меня. Ужасный момент настал – вы заметили тогда на суде, как я расстроилась? – когда Элис рассказала о хлопавшей двери. Я подумала, что, конечно же, Дика я еще не убила, но ведь меня могут связать с ним и нашими службами в часовне. А это уже святое.
– Знаете, – вставил Батлер, – хотел бы я прочесть ваши мысли.
Джойс подалась к нему, и в ее глазах горел неприкрытый, безошибочно узнающийся огонек, и он не имел никакого отношения к убийству.
– А я хотела бы прочесть ваши, – ответила она.
Притягательность этой женщины была похожа на гипноз, на наркотик. «Мы спасемся через плоть», – говорилось на ритуалах черной мессы. Какой-то миг Батлер отбивался от соблазна.
– Я имел в виду… – Он умолк. – Полиция с самого начала подозревала вас. Вас арестовали через неделю. Все это время за вами наблюдали, выясняя ваши связи. Вы пытались тогда кому-нибудь звонить?
– Я звонила Китти. Бедняжка Китти! Дик сам привел ее к нам, и я ей нравилась. Я спросила Китти, не вернулся ли мистер Реншоу. Китти сказала, что нет, но точно вернется до конца недели. Я ее предупредила, что воду в графине нельзя, ни в коем случае нельзя менять.
Батлер был взвинчен не меньше Джойс.
– Я так и понял! – сказал он. – После ареста вы не могли позвонить ей и не посмели вызвать ее на свидание. Но вам были доступны газеты. И вы не увидели ни слова – как было бы, если бы это случилось, – о смерти Реншоу. Вы решили, что воду вылили, ведь такое вполне могло произойти.
– О да. Я боялась, что он может остаться в живых. Я знала это!
– Иными словами, – сказал Батлер, – вы считали себя невиновной. Чувство вины вы ни разу не испытали. Внутренне вы негодовали из-за иронии и такой возмутительной несправедливости, о чем даже сказали мне. Однако, гром и молния – как выразился бы один мой друг, – больше вас ничто не угнетало. Можно было бы записывать ваши мысли до суда и во время, и это было бы совершенно справедливо с точки зрения детективного романа. Но только не после суда – тогда каждая вечерняя газета кричала вам, что Реншоу мертв.
– Мертв, – выдохнула Джойс, – и низвергнут.
– И после суда, – хмыкнул Батлер, – вы по-прежнему пытались уверить меня в своей невиновности. И в той кофейне напротив Олд-Бейли вам даже хватило духу рассказать мне историю, выдававшую вас: о том, что на ветру хлопали ставни, а не задняя дверь. И я обидел вас, я уязвил ваше тщеславие, сказав, что вы виновны, как сам дьявол.
– Какая причудливая фраза! – улыбнулась Джойс. – Но меня ужасно к вам тянуло. Мне хотелось быть рядом с вами. Неужели я ни разу не показалась вам привлекательной?
Батлер, сражавшийся с тенями в своем сознании, вскочил. Он не хотел говорить того, что сказал, – вырвалось само:
– Прошлой ночью вы мне снились.
Джойс тоже поднялась с места. Они стояли так близко, что почти касались друг друга. Джойс придвинулась еще ближе:
– Вот как? И что вам снилось?
– Мне снилось, что я целую вас, как
