сама от мамы слышала. Кандидат культурологии кивал, как будто именно это и ожидал услышать, а когда Анна упомянула горничную императрицы, воскликнул:
– Ну конечно, Анна Демидова, я так и думал! Давайте паспорт.
– Чей паспорт? Зачем? – растерялась Анна.
– Ваш, барышня, конечно, ваш, – раздражённо ответил старший искусствовед. – На чьё имя мне расписку писать?
– Какую расписку?
– Я забираю вашу вещь на экспертизу, – не терпящим возражения тоном заявил мужчина. – Вы получите расписку.
Анна достала документ, передала строгому хозяину кабинета. Тот достал бланк с синим штемпелем в верхнем углу, внёс в него паспортные данные девушки, включая место временной регистрации, заполнил другие разделы, поставил печать и расписался.
– Возьмите, барышня. После экспертизы музейный совет примет решение, брать вашу табакерку или нет.
– А когда будет результат экспертизы? – поинтересовалась Анна.
– Месяца через три, не раньше.
– Так долго? – удивилась девушка.
– Что вы хотите, это Эрмитаж, у наших экспертов очень много работы, вам ещё повезёт, если три месяца, люди по полгода ждут.
Анна вздохнула, забрала паспорт и расписку, поднялась.
– Спасибо, – неуверенно произнесла она.
– Пожалуйста, – буркнул старший искусствовед, возвращаясь к своим записям, – и раньше чем через три месяца не приходите.
Глава 26
1982 год, Ленинград
На этот раз в единственном кресле сидел Андрей, с повязкой на голове, а капитан Воронов бегал по комнате и ругался.
– Ну как так можно?! Взрослый человек! Ладно бы Оксана, она девушка, что с неё возьмешь? Но ты-то, ты… Не ожидал.
Он схватил стоящий на столе графин с водой, сделал несколько глотков, не утруждаясь переливанием в стакан, поставил обратно.
– Олег, хорош причитать, – вставил Андрей, дождавшись паузы. – Ничего же не случилось.
– Не случилось?! – Воронов даже задохнулся от возмущения. – А если бы я сейчас твоё тело в морге осматривал, тебе бы понравилось?
– Это вряд ли. Хотя мне было бы уже всё равно.
– Ему всё равно! А мне? А Оксане? Я, между прочим, за твою безопасность перед руководством отвечаю!
Оксана, взяв с Андрея честное-пречестное слово никуда не выходить, ушла в библиотеку в сопровождении лейтенантов, так вовремя оказавшихся вчера поблизости. Андрей был рад, что супруги нет в номере и она не слышит последней фразы капитана по поводу морга.
– Олег, ну не стал бы он меня сразу убивать, ему же надо про табакерку выяснить. Я бы время потянул, прикинулся, что без сознания, глядишь…
– «Желательно, конечно, помучиться!»[52] – перебил Воронов фразой из любимого фильма. – Не надейся, не долго бы ты продержался. Их в Иностранном легионе специально учат пленным языки развязывать, быстро и эффективно. Твоё счастье, что лейтенант Зотов в ту подворотню по малой нужде зашёл.
– Как же он гада упустил, если мастер спорта по боевому самбо?
– Так и упустил. Это, знаешь ли, две разные задачи: или тебя спасать, или гада вязать. Но руку он ему все-таки вывихнул и башкой крепко об асфальт приложил – взял на «мельницу»[53] и к тебе кинулся. Думал, что ты серьёзно ранен, нужно помощь оказать. Пока понял, что у тебя только шишка на затылке, Белов и смылся.
– Ничего себе шишка! – Андрей потрогал затылок и поморщился. – Хорошо, черепушка крепкая, на куски не раскололась.
– Что врач сказал, сотрясение мозга есть?
– Сказал: были бы мозги, было бы сотрясение, – усмехнулся Андрей.
– Правильно сказал! – восхитился Воронов.
– Ладно, проехали. Твой Лёва коньяк пьёт?
– А кто ж его не пьёт?
– Тогда с меня бутылка.
– Две одну Лёве, другую мне.
– По рукам. Что дальше делать будем?
Воронов перестал расхаживать по комнате, взял стул, сел напротив.
– Думать будем. Время на небольшую передышку у нас есть. Плечо, которое Лёва этому типу вывихнул, он вправит. В легионе их и этому учат. А вот с мордой разбитой по городу не побегаешь. Когда тебя, к тому же, вся милиция ищет.
– Про разбитую морду ты не говорил. Тоже Лёва?
– Лёва его об асфальт приложил, там кровь осталась – не твоя, значит, Белова. И дальше капли крови по пути отхода. Скорее всего, нос сломан.
– Два коньяка твоему Лёве! – восхитился Андрей.
– Одного хватит, не балуй моих оперов.
– Как скажешь. Значит, ты думаешь, что на пару-тройку дней Белов заляжет?
– Однозначно, выбора у него нет: ни по улицам ходить, ни попытаться выехать. Только затаиться.
– А нам надо за это время табакерку найти.
– Да, и после на табакерку его ловить, как карася на опарыша.
– И где табакерка, мысли есть у тебя?
– Ты зачем в стоматологическую поликлинику ходил? – вместо ответа спросил Воронов.
– Думал, что племянник табакерку в кабинете оставил.
– Вот и Белов так же думал. Но там её нет. Белов не нашёл, и мы потом все перерыли – не нашли. Значит, что?
– Что?
– Отвез перекупщику.
– Сомневаюсь я, – покачал головой Андрей, – что племянник сразу с табакеркой к перекупщику сунулся. Деньги слишком большие, испугался бы. Если только…
– Что только?
– Он давно и хорошо перекупщика знал. Куда племянник из поликлиники пошёл, удалось установить?
Воронов отрицательно помотал головой.
– В поликлинику он пришёл около четырёх, это установлено, его два человека видели: девушка в регистратуре он у нее ключ от кабинета брал, и врач-стоматолог видел, как Климин кабинет открывал. А вот когда ушёл – никто не заметил. В пять с копейками его видели уже во дворе дома.
– В шесть пришел Белов и убил сквалыгу, – подхватил Андрей. – Соседка сказала, что в шесть.
– Это подтверждает судмедэксперт. Смерть наступила между половиной шестого и половиной седьмого.
– Значит, всего час с небольшим был у племянника для встречи с перекупщиком. Негусто, но можно уложиться.
– Можно, они могли встретиться в заранее обусловленном месте, где-то рядом с поликлиникой.
– Возможен и другой вариант, – задумчиво произнёс Андрей. – По дороге племянник табакерку мог где-то оставить.
– Мог, – согласился Воронов. – Сейчас мы опрашиваем людей везде, где Климин мог появиться. На остановках, в скверах, кафе. Вдруг кто-то его видел. Хотя надежды мало.
– Олег, нам надо понять, зачем всё-таки племянник заходил в поликлинику. Когда мы это поймём – будем знать, где табакерка.
– Думаешь? И как мы это поймём? У него не спросишь уже, а с духами я общаться не умею.
Глава 27
1949 год, Ленинград
В январе сорок третьего года шедшие навстречу друг другу армии Ленфронта и Волховского фронта соединились, и длившаяся восемьсот семьдесят два дня блокада была прорвана. Ещё гремела, постепенно отдаляясь, артиллерийская канонада, ещё прорывались раз за разом немецкие самолёты, а в городе уже работал Крестовский рынок. Пережившие страшное испытание ленинградцы, не верящие до конца, что
