пистолета.
– На экспертизу, – распорядился капитан, передавая оружие.
– Табакерку нашли? – поинтересовался Андрей.
Воронов отрицательно покачал головой.
– Я так понимаю, это сделал Белов? – Андрей показал на пулевое отверстие во лбу Климина-Берковича.
Воронов снова выругался.
– Скорее всего. Экспертиза покажет.
– А кто завалил Белова?
– Я бы тоже хотел это знать. – Капитан мрачно посмотрел на оперативников. Те молчали, стараясь не встречаться с ним глазами.
– Явно не дилетант, удар поставленный, – продолжил Воронов, – точно под лопатку.
– А почему нож оставил, если не дилетант?
– Нож – орудие одноразовое, – объяснил Олег. – Пальчиков на рукоятке наверняка нет, а если вытащить, можно кровью запачкаться.
Часть 3
Люди страдают не столько от самих обстоятельств, сколько от неправильных представлений о них.
Эпиктет, древнегреческий философ
Глава 38
1773 год, Санкт-Петербург
Двухэтажный каменный дом с черепичной крышей в Немецкой слободе на набережной реки Фонтанки был погружён в темноту. Только окна спальни на втором этаже освещались колеблющемся пламенем свечей. Около кровати больного собрались все члены семьи: жена и три сына. Давно уехал доктор, пустивший в очередной раз без особой надежды кровь и порекомендовавший пригласить патера.
– Горячка поразила оба лёгких, – сказал доктор, пряча в карман жилетки серебряный рубль[88], – медицина бессильна.
Патер, свершив обряд последнего помазания, тоже отбыл, милостиво приняв два полтинника. Лицо Густава Ренна было смертельно бледно, нос заострился, губы синюшны. Худые руки со вздувшимися венами безжизненно лежали поверх одеяла. Выворачивающий наизнанку кашель больше не мучил, глаза закрыты, и только частое и хриплое дыхание свидетельствовало о том, что фарфоровый мастер ещё жив. Губы шевельнулись.
– Где Петер? – еле слышно произнес Густав, не открывая глаз.
– Я здесь, отец. – Старший сын наклонился над изголовьем.
– Ближе.
Петер приблизил голову к самым губам умирающего.
– Сундук. – Мастер сделал слабое движение рукой, указывая на стоящий около стены окованный железом сундук с большим висячим замком.
– Вижу, отец. – Петер посмотрел на сундук, к которому строжайше запрещено было даже подходить, и вновь склонился над ложем.
– Ключ на груди возьмёшь.
Ключ, сколько Петер помнил, всегда висел на шнуре на шее отца.
– Да, отец.
– В дне сундука… секретное отделение. Там…
Мастер надолго замолчал, в груди его что-то забулькало, на губах появилась пена.
– Что, отец? Что там? – Петер напряжённо вслушивался. Губы умирающего шевелились, но ничего, кроме хрипа, слышно не было. Петер беспомощно оглянулся на мать и братьев. Вдруг Густав открыл глаза, приподнялся, выплюнул кровавую слюну, заговорил, тяжело роняя слова.
– Табакерка… мастера Виноградова… тайно сохранил… вторая… по заказу императрицы… сыну передашь, – речь становилась тише и невнятней, – цена ей с годами велика…
Верный помощник Виноградова, фарфоровый мастер Густав Ренн не закончил фразу, судорожно вздохнул, тело обмякло, глаза закатились. Вдова упала на колени, прижалась лицом к мёртвой руке, зарыдала.
Глава 39
1982 год, Свердловск
Шасси лайнера коснулось взлётной полосы, самолёт несколько раз подпрыгнул, взревели двигатели, отрабатывая реверс тяги, поднялись спойлеры на крыльях, заскрипели колёсные тормоза. В иллюминаторе показалось знакомое серое здание аэровокзала со шпилем.
– Ты знаешь, – зашептала Оксана на ухо Андрею, – я люблю Ленинград, но дома лучше.
– Согласен, – ответил Андрей, – жалко только, эта история с табакеркой не закончилась.
– Для нас закончилась, – возразила Оксана.
– Для нас – да, но хотелось бы знать, где она.
– Пусть Олег её ищет, – отрезала Оксана, – это его работа!
Капитан Воронов появился на пороге комнаты в малосемейном общежитии скорой помощи следующим вечером. Вид у него был усталый и невыспавшийся.
– Лучше кофе, – сказал он в ответ на предложение выпить чай, – с ног валюсь, на ходу засыпаю.
– Это заметно.
Андрей полез в тумбочку за дефицитным растворимым кофе, привёзенным из Ленинграда. Оксана поставила на стол вазочку с маминым яблочным вареньем и тарелку с мамиными же пирожками. Олег поблагодарил и жадно откусил больше половины пирожка сразу.
– Поесть не успеваю, – пожаловался он с набитым ртом.
– Что, всё так плохо?
Воронов раздражённо махнул рукой.
– Этот неизвестный, что француза укокошил, как сквозь землю провалился. Вместе с табакеркой.
– Думаешь, табакерка у него?
– А у кого еще? Мы же её в номере не нашли. Климин-Беркович – у него, кстати, кликуха Фараон: он свою деятельность начал с продажи раритетов из гробницы фараона…
– Настоящих?
– Поддельных, конечно. Так вот, этот Фараон-Беркович табакерку у брата выкупил по заказу тайного монархического общества.
– Которое во Франции? Императорский дом Романовых?
– Если бы. Свердловского!
– У нас есть тайное монархическое общество? – округлила глаза Оксана.
– Есть.
– А почему вы их не арестуете?
– Потому что тайное, – невесело улыбнулся Воронов. – Не можем пока подобраться. Есть у нас там человечек, но в низовом звене, к руководству не допущен.
– А что они хотят, эти монархисты? – спросила Оксана. – И зачем им табакерка?
– Что хотят – понятно, восстановления монархии. А табакерка эта не простая: то ли она сама, то ли в ней спрятан тайный символ российской монархии.
– Ну дела! – покачал головой Андрей. – Значит, наши монархисты с французскими конкурируют?
– Так получается.
– Белова императорский дом командировал, Фараона – наши монархисты. А третий от кого?
– Думаю, его наши же к Фараону приставили, для страховки.
– Тогда табакерка вместе с тайным символом должна у нас появиться.
– Уверен, что она уже здесь.
– Как хорошо, – сказала Оксана, выкладывая на тарелку очередную порцию пирожков, – что мы с Андреем в этой истории больше не участвуем.
– Не знаю, не знаю, – усмехнулся Воронов и подмигнул доктору. – Со способностью твоего мужа влезать в разные истории ничего нельзя знать заранее.
Глава 40
1918 год, Петроград
Тёмной, холодной и ветреной февральской ночью к трёхэтажному особняку с вывеской: «Торговый Дом Реннъ. Фарфоровыя и фаянсовыя мануфактура», фыркая и дымя некачественным бензином, освещая улицу слабым светом единственной работающей фары, подкатил «Руссо-Балт»[89]. Из машины выпрыгнули энергичные люди с суровыми выражениями лиц и красными нарукавными повязками с лаконичной надписью: «ЧК». Двое совсем молодых в обрезанных солдатских шинелях были вооружены винтовками с примкнутыми штыками. У третьего, одетого в матросский бушлат и бескозырку со стёршимся названием корабля, на портупее болталась деревянная кобура маузера[90]. Человек постарше, которого уважительно называли «товарищ Сергей», носил короткую кожаную куртку и кожаную кепку. На плече товарища Сергея висела плоская полевая сумка на ремне, в руке он держал в наган, рукоятью которого забарабанил в дубовую дверь.
– Кто? – раздался из-за двери дрожащий женский голос.
– Чрезвычайная комиссия, открывайте!
Лязгнул засов, первым в полутёмную прихожую ввалился матрос, доставая на ходу маузер. За ним последовали остальные.
