дневником – записками, которые хотя и следовали хронологически одна за другой, но порой между датами записей промежутки были по нескольку месяцев, а то и лет.
Михаил почти не помнил отца: когда его арестовали, мальчику было всего шесть. Помнил только, что жизнь у них с матерью изменилась, из большой квартиры в каменном доме они переехали в комнату в деревянном бараке, где надо было топить печку и носить воду из колонки. Впрочем, бытовые проблемы его тогда не сильно волновали, как и дырявые валенки и поношенное пальтишко. Волновало и обижало другое: соседские мальчишки дразнили его «княжонком» и говорили, что он сын врага народа. «Княжонком» – из-за фамилии: пятиклассник Павлик, что жил в бараке напротив, рассказывал всем, что Мишка – правнук князя Горчакова[93], царского прихвостня и угнетателя трудящихся. Миша бросался на обидчиков с кулаками, невзирая на превосходство в возрасте и росте, часто возвращался домой с синяками, ссадинами и разбитым носом. Мать утешала, говорила, что мальчишки дураки и отец никакой не враг народа, а геройский чекист, просто произошла ошибка и отца скоро выпустят. Ещё говорила, что отец вовсе не родственник тому Горчакову, который князь.
Много позже, когда Миша уже учился в старших классах, мать рассказала, что у отца нашли какую-то царскую шкатулку, обвинили в монархическом заговоре и расстреляли. К тому времени Миша и сам уже не был наивным дошкольником. Он успел сполна хлебнуть горькой славы сына врага народа. Его не приняли ни в пионеры, ни в комсомол, его не звали на дни рождения и к нему никто не приходил, с ним отказывались сидеть за одной партой, а после окончания школы он не мог и думать об институте, дорога ему была открыта только в профтехучилище. Миша поумнел, стал скрытным, научился прятать свои обиды и перестал бросаться в драку по каждому поводу, но никому ничего не прощал. Он терпеливо ждал удобного случая для ответного удара, причём старался всё подстроить так, чтобы на него и подумать не могли. Павлик из барака напротив разбился, гоняя на велике, сильно ударился головой и три месяца провалялся в больнице, вышел заикой. Никто не мог понять, откуда на дороге, где Павлик соревновался в скорости с автомобилями, взялась лужа машинного масла. Светка из класса, что задирала нос и отказывалась садиться с Мишей за парту, совершенно случайно провалилась в канализационный люк. Никто не знал, почему крышка люка оказалась не закреплена, но только Светка на крышку наступила, как вниз улетела. Руку сломала и платье новое напрочь испортила.
Изменились и, как бы выразился комсорг класса, политические взгляды Михаила. Он уже не стеснялся своего возможного родства с князем Горчаковым, который, кстати, вовсе не царским прихвостнем был и даже поддерживал декабристов[94]. Наоборот, при каждом удобном случае намекал на возможное родство и на некий фамильный особняк в Санкт-Петербурге, то бишь Ленинграде. Почитав в городской библиотеке кое-что сверх школьной программы истории партии, Миша сделал свои выводы. Теперь он презирал слабовольного Николая Второго, отрёкшегося от престола, и жалел, что не родился раньше и не мог примкнуть к Белому движению[95]…
Записки отца оказались историей поисков какой-то табакерки, принадлежащей императрице Елизавете. История начиналась с обыска особняка торговца Александра Ренна, немца по происхождению. Михаил полистал тетрадь с гербом – так и есть, тетрадь была дневником этого самого Ренна. Становилось всё интереснее. С чего это вдруг чекист Сергей Горчаков начал искать табакерку императрицы?
Ответ Михаил нашёл довольно быстро. Чем больше времени отдаляло записи в тетради от событий октября семнадцатого, тем большее разочарование в идеалах коммунизма и курсе партии в этих записях звучало. И если в восемнадцатом отец не сдал в музей найденную у торговца табакерку скорее по недоразумению, то в начале тридцатых он бы это сделал по убеждению. Хранящаяся у Ренна табакерка, передаваемая из поколения в поколение, оказалась, по выражению отца, «незаконнорождённой». Это был второй, резервный экземпляр, изготовленный мастером Виноградовым на случай неудачи с первым. Но первый удался, его забрала императрица Елизавета, и табакерка то ли сама стала, то ли в ней хранился тайный символ российской монархии. Обе табакерки похожи как две капли воды, только у первой, «правильной», около лафета пушки нарисованы три ядра, а у второй – два. Всё это отец, владевший тремя языками, в том числе немецким, вычитал в дневнике Ренна.
О дальнейшей судьбе первой табакерки Ренн знать не мог, поскольку в восемнадцатом скончался от тифа. Отец же начал поиски. К сожалению, не сразу, только в тридцать втором, когда его перевели в Свердловск. В одной из последних записей отец сообщает, что напал наконец на след. К сожалению, деталей не раскрывает. В сентябре тридцать седьмого записи обрываются. Мать рассказывала, что, предчувствуя арест, отец отправил её с маленьким Мишей на дачу. Там, видимо, эта жестяная коробка и была спрятана. Почему отец не спрятал табакерку, конфискованную у Ренна, так и осталось загадкой.
Михаил закрыл тетрадь и задумался. Парадоксально, но Военная коллегия, осудившая отца в тридцать восьмом, в какой-то степени оказалась права. Не было монархического заговора, но отец понял, что коммунисты ведут страну в тупик. России нужна монархия, нужен самодержец. Он, Михаил, продолжит дело отца. Для начала нужно пробиться во власть. После реабилитации отца такая возможность появилась. Он поступил в институт, его приняли в комсомол и уже избрали в бюро райкома. Начать по комсомольской линии, потом по партийной, а там, глядишь…
Глава 42
1960 год, Свердловск
Поднимая фонтаны мутной воды и грязи, танк преодолел брод, рыча и фыркая, взлетел на косогор и помчался в сторону колейного моста. Александр Куджиев, механик-водитель сто сорок четвертого танкоремонтного завода, смахнул заливавший глаза пот и чуть сбросил газ. Девятый час испытаний, голова гудит, и тёмные пятна перед глазами плавают. Не хватало еще отрубиться и с моста сверзиться, осталось-то продержаться меньше двух часов. Машина, конечно, знакомая, «пятьдесятчетвёрка»[96], только слегка модифицированная, приспособленная для преодоления участков радиоактивного заражения местности. Вот Санька и преодолевает условный заражённый участок, описывает круги на полигоне почти с максимальной скоростью. Считается, что самый протяжённый участок танк на такой скорости за десять часов сможет преодолеть.
Брод, косогор, колейный мост…
После восьмого класса Санька пошёл в выборгское профтехучилище, на специальность механика-тракториста. После училища его призвали на срочную и Санька три года оттрубил механиком-водителем танка в советской группе войск в Германии[97]. Катался на таких же «пятьдесятчетвёрках», демобилизовался в звании старшего сержанта. Вернулся
