возможности поистине безграничны. Я убеждён, что план братства сработает. Только… — Он на секунду запнулся. — Я не думаю, что буду среди тех, кто доберётся до самой вершины. Я не выношу этой пустой молитвенной суеты. А руководящие идеи католической церкви считаю попросту смехотворными. Я не могу с этим себя соотнести. Мне жаль, господин фон Зеттлер. Боюсь, я вас разочарую.
Фон Зеттлер несколько секунд разглядывал серьёзное лицо юноши, в котором с годами всё явственнее проступали жёсткие черты. Затем резко выпрямился.
— Я рад, что ты так честен со мной, Фридрих. Ничего другого я от тебя и не ожидал. Сейчас я сделаю тебе одно предложение. Но прежде ты должен кое-что пообещать: независимо от того, примешь его или нет, ты не скажешь об этом ни одному человеку. Даже Хансу. Слово чести.
Фридрих вопросительно посмотрел на обветренное, изборождённое морщинами лицо и молча кивнул.
— Хорошо. Я тебе доверяю — и знаю, что ты меня не подведёшь.
Слова прозвучали почти по-дружески. Почти. Угроза, скрытая в них, была едва различима — как лезвие под шёлком.
— Я хотел бы вывести тебя из программы.
По телу Фридриха прошёл резкий внутренний толчок. Ни один мускул на лице не дрогнул.
— Значит, вы больше не верите в меня и мои способности. — Голос его остался ровным. — Хорошо. И что дальше? Со мной случится такой же прискорбный несчастный случай, как полтора года назад — с тем мальчиком из Кёльна? Или как полгода назад — с двумя братьями из Мюнхена? Потому что я был с вами честен? Вам было бы приятнее, если бы я сказал, что люблю уроки религии — просто до сих пор отдавал больше времени остальным предметам? Или мне следовало заявить, что я убеждён: однажды стану римским кардиналом, быть может — даже папой, и буду вершить судьбы церкви? Принесла бы эта ложь пользу нашему великому делу?
Он говорил ровно и быстро — и с каждым словом в голосе нарастала сталь.
— С тех пор как я здесь, я многое узнал об идеалах и целях братства. И могу вас заверить: я полностью на стороне этого дела. Именно поэтому я сказал вам правду. Я хочу внести свою часть в объединение мира под руководством Симонитов. Но я хотел уберечь вас от ложных надежд. Вот и всё. — Пауза. — Когда за мной придут?
Так с фон Зеттлером ещё никто не говорил. Никто из мальчиков. Старик решительно опустил ладонь на стол — не удар, но нечто к нему близкое.
— Довольно, фон Кайпен! Ты явно забываешь о должном уважении. А теперь выслушаешь меня. Если я говорю, что хочу вывести тебя из программы — я имею в виду только обучение богословию. Аттестат зрелости ты получишь вместе со всеми. А после этого — пройдёшь у меня совершенно особую, частную подготовку. Окончательного торжества нашего дела я, пожалуй, уже не застану. И сына, способного принять роль Магуса, у меня нет. — Он сделал паузу, и взгляд его сделался острым, почти осязаемым. Затем чуть наклонился вперёд: — Я хочу сделать тебя своим преемником. Что ты на это скажешь?
Ответ последовал почти мгновенно.
— Хорошо.
Фон Зеттлер опешил.
Он был готов ко многому: к удивлению, к восторгу, к скепсису, к едва скрываемому страху. Но этот короткий ответ — лишённый малейшего оттенка эмоции, произнесённый так, словно речь шла о чём-то давно решённом, — всё же застал его врасплох.
Тишина в кабинете сделалась почти вещественной. Только большие часы на стене за спиной Фридриха мерно отсчитывали секунды — равнодушные и точные, как сам ход вещей.
Наконец глаза фон Зеттлера медленно сузились.
— Ты это предчувствовал, верно? — произнёс он тихо. — Более того — ты целенаправленно к этому шёл.
Ответа не последовало.
— Вот почему у тебя именно по религии такая оценка. Ты хотел ускорить моё решение — дать мне понять, что ты превосходен во всём, но богословие тебе не подходит. Ну же, скажи мне: прав ли я, Фридрих фон Кайпен?
Уголки губ Фридриха чуть дрогнули. Лицо осталось совершенно серьёзным.
— Разве предвидение не одно из важнейших качеств, без которых руководство братством невозможно?
Фон Зеттлер медленно откинулся в кресле.
— Ты опасный молодой человек, Фридрих, — произнёс он тихо.
И вдруг разразился громким смехом.
— Но именно это доказывает мне, что я сделал правильный выбор.
Глава 04.
12 февраля 1954 — Кимберли
Солнце — огромный раскалённый шар — висело над самым горизонтом, заливая скудный ландшафт нереальным багровым светом, точно прожектор над гигантской сценой. Несметные полчища сверчков неустанным стрекотом провожали грандиозный финал уходящего дня. Ещё несколько минут — и вместе с темнотой придёт долгожданная прохлада, даруя и людям, и животным возможность наконец вздохнуть полной грудью.
Фридрих сидел под корявым баобабом. Это место — всего в нескольких минутах ходьбы от интерната — было его тайным убежищем, куда он в последние годы неизменно уходил, когда хотел побыть один. Сегодня он впервые намеревался нарушить эту привычку. Прислонившись спиной к старому стволу, он наблюдал за природным представлением и ждал Эвелин.
Предстоящий разговор давил на него, как камень. Пять лет минуло с тех пор, как он впервые увидел Эвелин, — и почти столько же он знал с холодной, математической точностью: она и есть та женщина, которая должна быть рядом с ним. Всё это время он терпеливо ждал момента, когда она перестанет быть его учительницей. Не проронил ни слова, не выдал себя ни единым жестом. Но теперь аттестат зрелости лежал у него в кармане, и настало время расставить все точки над «и».
Уголок его рта дрогнул в лёгкой усмешке. Школьные годы остались позади. Как быстро всё пролетело — если смотреть назад. Он окончил школу с безупречной единицей и тем самым раз и навсегда доказал этому недотёпе Денгельману, насколько превосходит его.
Денгельман был честолюбив и всю школьную жизнь трудился с истовым усердием ради хороших оценок. Итогом этих усилий стала отметка «один и две десятых» — второй по силе аттестат в выпуске. Награда за прилежание, не более.
Фридриху же почти никогда не приходилось учиться. Всё, однажды прочитанное, несмываемо отпечатывалось в памяти и в любой момент могло быть извлечено — точно из безупречно организованного архива. Этот дар превращал школу в необременительную прогулку. Для большинства учителей — и для Эвелин в том числе — он был образцовым учеником,
