Ознакомительная версия. Доступно 32 страниц из 208
Когда поезд подошел к перрону, мысли Жанетт переключились на девочку Юхана, и она улыбнулась. Жанетт не терпелось посмотреть на нее.
Когда она садилась в поезд, зазвонил телефон. Звонил Хуртиг, и Жанетт тут же припомнила, что он рассказывал накануне о своей сестре. Вот черт, ну и трагедия. Больше ничего и не скажешь. Какая же я бездушная.
Жанетт села на свободное место у окна в конце вагона и ответила на звонок.
Хуртиг сказал, что Биллинг официально объявил Вигго Дюрера в розыск и адвокату теперь труднее будет покинуть страну. Андрич, со своей стороны, сообщил: лаборатория надеется получить профиль ДНК из проб, взятых в квартире Ульрики Вендин, быстрее чем за обычные две недели.
– Отлично. Что-то еще?
– Ну, можно и так сказать. У меня две новости, и обе убийственные.
– Давай. – Жанетт по голосу слышала, что Хуртиг взвинчен до предела.
– Примерно когда мы с тобой были у Дюрера на Хундуддене, Шарлотта Сильверберг покончила с собой.
У Жанетт как будто заложило уши. Она больше не слышала, как грохочет старый вагон, и судорожно сжала телефон.
– Что ты сказал?
Хуртиг стал рассказывать более подробно:
– Финский паром “Синдирелла”, в ночь на вчера. Несколько свидетелей говорят, что Шарлотта Сильверберг была на палубе одна. У поручней она сняла сапоги, влезла на ограждение и спрыгнула в воду. Свидетели не успели вмешаться, но они вызвали спасателей.
Голос из динамика объявил: следующая станция “Т-Централен”. Жанетт пыталась переварить услышанное от Хуртига. Нет, подумала она. Только не еще одно самоубийство. – Ты сказал – было несколько свидетелей?
– Да. Никто из них не сомневается: Шарлотта Сильверберг покончила с собой. Спасатели нашли тело рано утром.
Жанетт с трудом воспринимала слова Хуртига. Значит, ясно как божий день: самоубийство. Сначала Линнея Лундстрём, теперь – вот это. Еще одна семья, которая истребила сама себя.
И все же ее одолевали сомнения.
– Отправь кого-нибудь в судоходную компанию попросить списки пассажиров, – сказала Жанетт. Поезд остановился, и она встала.
– Списки пассажиров? – У Хуртига был удивленный голос. – Зачем? Я же сказал…
– Самоубийство, да. Но как по-твоему – люди вроде Шарлотты Сильверберг способны на самоубийство? – Жанетт вышла на перрон и направилась к лестницам, ведущим вниз, на синюю линию. – Когда мы в последний раз ее видели, перед нами была дамочка, которая, какой бы у нее там ни был характер, собиралась уехать и приятно провести время за парой бокалов вина, любуясь на своего кумира Бьёрна Ранелида. А вдруг на корабле произошло что-то, что заставило Шарлотту Сильверберг принять роковое решение?
– Не знаю, – смущенно сказал Хуртиг. – Моя сестра тоже не была, как ты выражаешься, из людей, способных на самоубийство, а в этом случае у нас еще дюжина свидетелей на корабле, и все твердят, что произошло именно самоубийство.
Жанетт встала на первую ступеньку и оперлась о перила.
– Прости, я выразилась неуклюже. – Ладно, подумала она. Кажется, меня понесло. – Да, ты прав. Погодим с судовой компанией. Ты говорил, у тебя еще одна новость?
Слушая Хуртига, она почти бежала сквозь толпу на лестнице.
То, что он рассказал, означало: все остальное им придется отложить в сторону.
Переход с зеленой линии на синюю казался бесконечным. Жанетт прибавила шагу, торопясь по соединяющему линии поездов пассажирскому конвейеру. Колотилось сердце, в ушах снова чувствовалось давление, а пульс стучал в такт с ритмичным шумом, с которым эскалатор ехал вниз, к перрону синей линии. Когда переход наконец закончился, Жанетт бросилась бежать по перрону и как раз успела на уходящий поезд. Протиснувшись к двери, она прислонилась к плексигласу над сиденьями справа.
Ее разыскивал некто Иван Ловинский, сотрудник украинского Интерпола. Звонок украинца касался пропавшего без вести человека.
В досье на убитых мальчиков-иммигрантов, которое Жанетт отправила в Интерпол почти полгода назад, обнаружилось совпадение. Совпадение касалось ДНК.
София решила пройти весь путь до кабинета пешком. Возле Слюссена она выбрала обходную дорогу на Мариабергет, вдоль старого подъемника.
Тяжелая сумка с книгами била ее по бедру, когда она поднималась по булыжникам Тавастгатан. На углу Белльмансгатан она решила зайти в “Бишопс Армс”, чтобы за поздним ланчем полистать книги.
Блокнот с записями о Мадлен она пока не будет доставать, хотя бы до завтра. За время сидения в библиотеке текст увеличился еще на десять страниц, и надо было дать ему отлежаться, прежде чем перечи тывать.
Возле британского паба стояла группка людей, оживленно жестикулировавших, пока один из них фотографировал вход и фасад. Слышалась немецкая речь. Когда София с извиняющейся улыбкой протолкалась к двери, одна из женщин выдохнула:
– Fantastisch, so war das dann hier?[131]
– Ja, hier ist es gewesen[132], – ответила София на своем корявом школьном немецком, потом открыла дверь и вошла, не зная, о чем ее спросили.
Что-то связанное с Карлом Микаэлем Белльманом?[133]
Заказав блюдо дня, София села подальше от посторонних глаз. В ожидании заказа она принялась листать книгу о русском серийном убийце Андрее Чикатило, но ее тут же смутило ошибочное заглавие “Массовый убийца”. Массовый убийца – это, например, Сталин или Гитлер. Тот, кто убивал не по велению примитивных инстинктов, а по идеологическим причинам, кто наладил индустрию массового истребления людей. Чикатило убивал по одному человеку за один долгий, зверски жестокий эпизод.
В каждой второй главе говорилось о милиционерах, раскрывших в конце концов убийства более чем пятидесяти человек, и София решила перескакивать эти главы. Она хотела знать, как был устроен Чикатило, а не читать о работе милиции. К своему разочарованию, она очень скоро констатировала, что книга содержит главным образом поверхностные сведения о том, как происходили убийства, и порожденные фантазией автора спекуляции о возможном ходе мыслей маньяка. Сколько-нибудь глубокий психологический анализ отсутствовал.
И все же она нашла несколько интересных мыслей. Поборов искушение вырвать страницы, она просто загнула уголком те из них, к которым собиралась вернуться, когда до конца оформятся ее собственные идеи. Человеком, который не умел держать в узде свои импульсы и действовал бесцеремонно, была Виктория. София же аккуратна и способна контролировать себя, подумала она, чувствуя, как натирают туфли. За все надо платить.
Когда официант принес блюдо, она решила заказать пиво. Съев несколько ложек, София поняла, что не голодна, и тут в зал вошла та немецкая компания. Немцы уселись за соседний столик. Женщина, заговорившая с Софией, узнала ее и кивнула:
– Sie müssen stolz auf ihn sein?[134]
– Ja, sehr stolz[135], – ответила София, понятия не имея, чего женщина хочет от нее.
Она отодвинула тарелку и снова раскрыла книгу о Чикатило. Почитав какое-то время, она начала видеть алгоритм, который ей захотелось обсудить с Жанетт. Сделав несколько пометок на полях, она взялась за телефон. Жанетт ответила почти сразу.
Говорить было особенно не о чем, София хотела только удостовериться, что Жанетт не забыла об их встрече. Едва услышав голос Жанетт, София поняла, как ей не хватало подруги.
Жанетт не забыла, что они встречаются, но голос у нее был несколько напряженный. София предположила, что Жанетт очень занята, и потому решила быть немногословной.
– Значит, заезжай ко мне, – заключила она. – Потом завалимся в мой любимый кабак, выпьем по паре бокалов пива, поговорим о работе. А когда закончим, возьмем такси и поедем к тебе. О’кей?
– И поговорим о чем-нибудь, кроме работы, – рассмеялась Жанетт. – Договорились. Обнимаю.
Только не ко мне, подумала София. Стены квартиры все еще покрывали записи Виктории, ее газетные вырезки и рисунки.
Надо скорее этим заняться. Сжечь все подчистую.
София отложила биографию Чикатило и взяла старый обзор по садизму и сексуальности. Книга, несмотря на свой возраст, была в поразительно хорошем состоянии, и София быстро поняла, почему Psychopathia Sexualis оказалась написана на устаревшем обстоятельном английском, через который трудно было продираться. Через полчаса София убедилась, что книга в основном бесполезная, не только потому, что непонятна, но и потому, что содержит устаревшие выводы. Сама она раскусила Фрейда еще лет в семнадцать и с тех пор всегда скептически относилась к символическому мышлению и теориям, которые не подвергаются сомнению. А если учесть, что все эти теоретики, писавшие о женской эмоциональности, были мужчинами с, мягко выражаясь, сложными чувствами, она дисквалифицировала их. Это отношение она сохранила навсегда, и до сих пор у нее не было причины его пересматривать.
Ознакомительная версия. Доступно 32 страниц из 208
