ответом — сначала с видимым удовольствием сделал большой глоток. Стакан остался у него в руке, когда он поднял взгляд на хозяина.
— Подождите, господин фон Кайпен. Когда вы узнаете, зачем он здесь, вы тоже перестанете его жалеть. В этом я совершенно уверен.
Глаза Фридриха сузились.
— Что вы имеете в виду?
Ухмылка Шоллера стала шире.
— Я не хочу забегать вперёд, понимаете ли; но он взял меня с собой не для того, чтобы подарить мне бесплатный отпуск. Вы скоро сами всё от него услышите.
Значит, всё-таки так. Чутьё не обмануло. Кузен фон Зеттлера явился в Кимберли, чтобы доставить ему неприятности. Поскольку Фридрих знал от Германа, что Геральд понятия не имеет о братстве, речь могла идти лишь об одном: об единственном наследнике.
Словно подтверждая его мысли, Геральд в тот же момент вошёл обратно и заговорил, ещё не успев сесть:
— Господин фон Кайпен, я не любитель долгих речей. Я хочу знать, сколько Герман мне оставил. И хочу видеть завещание. Мне кажется весьма странным, что он якобы завещал вам всё семейное имущество Зеттлеров.
Он тяжело опустился в кресло и впился взглядом в глаза Фридриха. Тот натянуто улыбнулся.
— Господин фон Зеттлер, я понятия не имею, какую сумму Герман вам оставил. Деньги лежат для вас в запечатанном конверте, я сейчас же принесу его. Разумеется, вы вправе ознакомиться и с завещанием. Однако то, что Герман завещал мне семейное имущество, не так уж странно, как вам кажется. Я живу здесь с четырнадцати лет и был для него чем-то вроде сына, которого у него никогда не было. Кроме того, уже несколько лет я управляю поместьем и веду все его предприятия — и, смею заметить, весьма успешно. Герману было важно, чтобы семейное имущество оставалось единым. И если позволите добавить: хотя вы и его родственник, ваши отношения, мягко говоря, были весьма поверхностными — если не сказать, их практически не существовало. На этом фоне его решение назначить меня единственным наследником уже не выглядит столь странным, не правда ли?
Геральд фон Зеттлер раздражённо затряс головой — мясистые щёки заколыхались.
— Нет, господин фон Кайпен, не выглядит. Я вам прямо скажу: я в это не верю. В письме, которое Герман прислал мне незадолго до смерти, он действительно называл вас своим приёмным сыном. Но там же он доверительно писал, что ему очень плохо и что иногда боль доводит его до помрачения рассудка. Это было сугубо личное письмо — такое не пишут человеку, с которым порвали. Кто знает, быть может, вы улучили момент его душевной слабости, чтобы подсунуть ему нужное завещание.
Фридрих едва сдержал вспышку гнева, но Геральд фон Зеттлер уже отмахнулся.
— Спокойнее, господин фон Кайпен. Сначала принесите конверт и завещание. Кроме того, будет уместно, если вы незамедлительно предоставите мне полный перечень имущества: наличные средства, недвижимость, а также все фирмы, входящие в семейное предприятие Зеттлеров. А дальше — посмотрим.
Волна неудержимой ярости прокатилась по телу Фридриха — и тотчас отступила, уступив место холодному, почти стоическому спокойствию. Не выказав ни малейшего волнения, он посмотрел на толстяка.
— Конверт и завещание вы получите. Всё остальное — нет. Прошу понять: я не намерен открывать постороннему человеку доступ к своим предприятиям.
Фон Зеттлер с неожиданной для его комплекции стремительностью вскочил.
— Постороннему?! — голос его сорвался. — Да как вы смеете?! Речь идёт о семейном имуществе фон Зеттлеров! И я — фон Зеттлер! У меня есть право…
— Нет, — оборвал его Фридрих. — Потому что это уже не семейное имущество фон Зеттлеров. Это имущество Фридриха фон Кайпена. И это — я.
Не дожидаясь новых слов, он вышел из комнаты и направился в кабинет.
Закрыв сейф, Фридрих на мгновение замер. У фон Зеттлера не было против него юридических рычагов, а адвокат мало чем мог помочь — тем более что судиться пришлось бы здесь, в Кимберли. Завещание Германа было безупречным. Но тревожило другое: если фон Зеттлер всё же подаст иск, кто-нибудь начнёт копаться в финансах его фирм. Тогда на свет могут выйти вещи, которые Фридрих предпочёл бы навсегда оставить во тьме. Если убедить фон Зеттлера в бесперспективности тяжбы не удастся, придётся прибегнуть к другим средствам.
Он злился на себя за то, что выполнил сентиментальную просьбу Германа и уведомил этого Геральда.
Тихо выругавшись, Фридрих вышел из кабинета.
Когда он вернулся в гостиную, оба гостя склонились друг к другу в каком-то разговоре, который мгновенно оборвался при его появлении.
— Вот конверт и завещание, господин фон Зеттлер. Если хотите, я оставлю вас на некоторое время, чтобы вы могли ознакомиться с обоими документами вместе с вашим адвокатом.
Фридрих проигнорировал протянутую руку фон Зеттлера и положил конверты на столик у кресла. Геральд бросил на них короткий взгляд и кивнул.
— Да, пожалуй. Я хотел бы ненадолго побыть один и почтить память двоюродного брата. Господин Шоллер проводит вас. Завещание он, если понадобится, посмотрит позже.
Курт Шоллер слегка приподнял брови, но молча поднялся и вышел из комнаты. Фридрих бросил на толстяка оценивающий взгляд и последовал за адвокатом.
Шоллер уже успел устроиться в одном из плетёных кресел в тени веранды, когда Фридрих вышел за дверь.
— А как вы вообще оказались в Южной Африке, господин фон Кайпен? — спросил адвокат без обиняков и небрежно указал на кресло напротив.
Фридрих встретился с ним взглядом и вдруг поймал себя на том, что этот человек ему симпатичен, — хотя объяснить причину не смог бы. Может быть, дело в открытом взгляде. А может, именно в этом и кроется секрет его адвокатского успеха. Фридрих решил держаться настороже. Вслух он рассказал историю, которую они с фон Зеттлером когда-то сочинили вместе.
— Герман фон Зеттлер и мой отец познакомились на войне. Служили офицерами. Когда война была проиграна, отец не смог с этим смириться. Он так и не вернулся к нормальной жизни и повесился вскоре после окончания войны в своём подвале — среди оловянных солдатиков. Мать ещё за годы до этого ушла в свой собственный мир — в мир, где мой старший брат не погиб и где были только он и она. Мне тогда было четырнадцать. Слишком мало, чтобы справляться одному. Скорее всего, я провёл бы юность в интернате, если бы однажды Герман не появился на пороге. Он приехал навестить фронтового товарища — и поспел как раз к его похоронам. Герман предложил мне
