следующий раз не промахнусь. Ничего подходящего. Можно сорвать карниз — но времени нет.
— У меня идея, Джо. Задай мне вопрос. Любой. Такой, на который я отвечу, только если живу здесь, с тобой.
Телефон. Или на улицу. Но и то и другое — лишь через эту дверь. Со всем, что за этим стоит.
Тошнота подкатывает к горлу.
— Ну же. Спроси что хочешь. — В голосе за дверью мелькает надежда.
Он наверняка ослаблен. Пресс-папье попало в плечо, а я бросила со всей силы. Шанс есть.
Если делать — то мгновенно. Как содрать пластырь. Поворачиваю ключ, распахиваю дверь — и осознаю, что стою перед ним в халате. Дура. Какая же дура.
Секунду он улыбается. Потом взгляд соскальзывает мимо меня, в спальню. Улыбка гаснет разом, словно выдернули вилку из розетки. Оторопь. Неверие.
Кто знает, что он видит. Что рисует ему больной разум. А может, он просто накачан наркотиками.
Момент слишком удачный, чтобы отдать его страху. Проскальзываю мимо, протискиваюсь в коридор — вот лестница — и…
Два шага. Я успеваю сделать ровно два — и его пальцы смыкаются на моём предплечье.
— Останься. — Мольба, не угроза. Но хватка не слабеет. — Поговорим, ладно? Джо? Просто поговорим.
Дёргаюсь, пытаясь вырваться. Телефон. Добраться до телефона — запереться внизу, в туалете…
Бесполезно. Плечо у него явно болит, но мне это не помогает — он сильнее. Втаскивает меня обратно в спальню, захлопывает дверь и приваливается к ней спиной.
Страх накрывает заново, весь целиком. Надо было распахнуть окно и закричать. Вот что следовало сделать. А не отпирать дверь.
Он не сводит с меня глаз. Медленно качает головой. Вдыхает рвано, со свистом.
— Ты правда меня не узнаёшь?
— Нет.
Короткий смешок. Ни тени веселья.
— Значит, понятия не имеешь, куда делись мои вещи.
Его вещи?
Растерянность, должно быть, написана у меня на лице, потому что он указывает на кровать.
— Моё одеяло. Моя подушка. Утром, когда я вставал, всё было на месте. Про шкаф с одеждой я уж молчу. Про обувь и куртки в прихожей.
Шаг ко мне — и тут же замирает, стоит мне отпрянуть.
— Если загляну в ванную — зубной щётки тоже не найду? Лосьона после бритья? Геля для душа?
Он выстроил целый мир. До последней мелочи. Жизнь, которой не существует.
А если подыграть? Притвориться, будто постепенно вспоминаю? Поверит ли он мне теперь?
Заставляю себя смотреть ему в глаза. Всё нутро требует отвернуться. В нём есть что-то, от чего хочется, чтобы в руке оказался нож. Ударить. Раз. Другой. Ещё.
Боже. О чём я думаю?
Ладони ко лбу — и чёрный порыв гаснет.
— Вы ошибаетесь. Я живу здесь одна с тех пор, как сняла этот дом. Нет второй подушки. Нет второго одеяла. И уж точно нет лосьона после бритья в ванной.
— Чёрт возьми, Джоанна. — Попытка улыбнуться — кривая, жалкая. — Что мне с тобой делать?
Ещё шаг назад. Ничего. Пусть просто уйдёт.
— Мне понравилась ваша идея. Та, что раньше. — Голос выдаёт дрожь. — Я буду задавать вопросы, на которые можно ответить, только если вы действительно здесь живёте. И знаете меня так хорошо, как утверждаете.
Кивок. Взгляд блуждает по комнате — кровать, стены, пол. Возвращается ко мне и впивается.
— Хорошо.
Лихорадочно перебираю память. Ищу то, чего не раскопает самый дотошный сталкер. Факты, которых нет ни в соцсетях, ни на моём сайте.
Стресс не даёт думать. В голову лезет одна чепуха — ничего решающего, ничего, что стало бы доказательством, даже знай он ответ.
Начинаю с первого, что приходит на ум.
— Вы, разумеется, знаете, чем я занимаюсь.
— Ты фотограф. — Медленно, но без запинки. — Стажируешься у Мануэля Хельфриха — восхищаешься его работами. Это одна из причин, по которым ты приехала в Германию. Снимки у тебя потрясающие, особенно портреты. Ты столько раз меня фотографировала…
Хочу перебить — не даёт.
— У тебя был любимый. Мой портрет. Ты вставила его в рамку, и ещё утром он висел вон там. — Палец указывает на стену над комодом.
— Во-первых, это бред. А во-вторых, я не об этом спрашивала!
Не успеваю договорить — и понимаю, как это опрометчиво. То, что он до сих пор меня не тронул, ещё ничего не гарантирует. Провоцировать его — последнее, что стоит делать.
— Простите, — бормочу. — Позвольте задать мой вопрос.
Кивок. Опустошённый жест рукой: говори.
— Когда я снимаю людей, которые нервничают перед камерой, в начале сессии я всегда ставлю одну песню. Одну и ту же. Какую?
Открывает рот. Закрывает.
— Не знаю. Я заходил к тебе в студию, но стоило появиться клиентам — ты каждый раз выпроваживала. Говорила, посторонний на съёмке — как третий на свидании.
Желудок сводит. Песню он не назвал — этого я и ждала. Но всё остальное звучит слишком похоже на меня. Почти дословно.
И всё же это ничего не доказывает. Дальше.
— Какое у меня второе имя?
Если он меня знает — знает и его. Значит, я давала угадывать, как делаю со всеми новыми знакомыми, обычно на третьем-четвёртом бокале. Он, конечно, не угадал — никто ещё не угадывал. Но в конце я всегда открываю ответ. Всегда.
Он отводит взгляд, словно не верит, что я спросила именно это. На миг кажется — сейчас рассмеётся. Но когда заговаривает, голос едва слышен.
— Ты не говорила. Пока. Хотела, чтобы я угадал сам, но у меня так и не вышло.
Во рту пустыня. За глоток воды я отдала бы что угодно.
И снова он не ответил. И снова то, что говорит, тревожно близко к правде.
Хотела, чтобы я угадал.
Из интернета этого не выудить. Слежкой не добыть. Он говорил с кем-то, кто меня знает. Кто рассказал, как я устроена. Что люблю. Чего не выношу.
Он по-прежнему загораживает дверь. Взгляд ощупывает моё лицо, словно ищет что-то утраченное.
— Ещё вопрос. Другой. О тебе самой. О твоей истории. Об этом доме. О нашей жизни.
— Я задала два вопроса. Вы не ответили ни на один.
Глаза закрываются тяжело, болезненно.
— Пожалуйста. Прекрати говорить мне «вы». Ты не представляешь, каково… — Осекается. — Ты ведь не помнишь, как меня зовут?
Скрещиваю руки на груди.
— Я никогда этого не знала.
Медленное, потрясённое покачивание головой.
— Невероятно.
— Мне
