class="p">— Нет, тоже нет.
— А вы близко знаете доктора? — вступил я. — Что он за человек?
— Нет, близко я его не знаю. Люди здесь, на улице, не очень приветливые — им не нужна старая женщина вроде меня. Большинство даже не здоровается.
— А девочку вы знали? Юлиану?
— Да, конечно. Хорошая была девочка. Всегда аккуратно одета, волосы уложены так красиво — как у ангела. — Голос её дрогнул от возмущения. — Как можно сделать с бедным ребёнком такое? Это позор. Я уверена, этот доктор имеет к этому отношение. И не удивлюсь, если его подружка тоже…
— Спасибо за помощь, фрау Бертельс. — Менкхофф поднялся. — Мы поговорим с доктором Лихнером. Возможно, нам придётся побеспокоить вас ещё раз, если возникнут дополнительные вопросы.
— О, вы можете заходить ко мне снова, господин комиссар. Если заранее позвоните — я испеку вкусный пирог для вас обоих. Может, тогда у вас будет чуть больше времени.
— Очень любезно с вашей стороны, — сказал я и вышел из «хорошей комнаты» следом за Менкхоффом.
Снаружи, стоя перед домом под серым февральским небом, он повернулся ко мне:
— Что вы о ней думаете?
— Она одинока.
ГЛАВА 07.
22 июля 2009.
— Давай, поворачивайтесь. Руки за спину — вы это уже знаете.
Менкхофф держал оружие нацеленным на Лихнера, который развернулся с окаменевшим лицом. Всё ещё ошарашенный тем, что только что услышал, я вытащил наручники из кобуры, поставил пистолет на предохранитель, убрал его обратно и защёлкнул металлические браслеты на запястьях Лихнера.
— Вы опять позволяете ему собой пользоваться, господин Зайферт, — произнёс он в унылое пространство коридора. — У меня нет ребёнка, и он прекрасно об этом знает…
— Рот закрыли, — оборвал его Менкхофф. В голосе напарника прозвучало нечто такое, что подняло со дна памяти неприятный осадок. — Если вы что-то сделали с девочкой — сдохнете в тюрьме. Клянусь вам, проклятая свинья.
Я отступил на несколько шагов, и Лихнер снова повернулся к нам.
— Я уже неоднократно говорил вам: у меня нет ребёнка. Ни дочери, ни сына. И я не позволю оскорблять себя, господин главный комиссар.
— Не позволите? Вы-то? — Менкхофф шагнул ближе. — Так вот что я скажу вам, доктор Лихнер: если вы наконец не начнёте говорить правду, я могу забыться. И тогда вам не поможет то, что вы «не позволите».
Психиатр покачал головой.
— Что ещё я должен вам сказать, кроме того, что у меня нет дочери? — Его голос звучал удивительно ровно — с учётом обвинения, которым в него только что швырнули, как камнем. Он впился в меня взглядом — и не впервые это вызвало во мне чувство, которому я не мог подобрать названия. — Я не знаю, что здесь разыгрывают, но… вы же не можете всерьёз полагать, что я причиню вред собственному ребёнку, а потом буду уверять, будто никакого ребёнка нет. Даже вы не можете считать меня настолько безумным. Кто-то сыграл со мной злую шутку, а вы немедленно на неё купились.
Менкхофф опустил оружие и медленно подошёл к Лихнеру. Он остановился прямо перед ним — так близко, что их лица разделяли считаные сантиметры. Я внимательно наблюдал за обоими, готовый вмешаться в любой момент.
— С верой, господин Лихнер, дело обстоит так. — Менкхофф говорил тихо, почти вполголоса. — Было время, когда я не мог всерьёз поверить, что кто-то способен на такое извращение: убить маленькую девочку, засунуть её в пластиковый мешок и выбросить — как проклятый кусок мусора. — Он помолчал. — Нет, я не считаю вас тупым, Лихнер. Я считаю вас психопатическим отбросом, который мыслит категориями, недоступными нормальному человеку.
Лихнер смотрел на него с видом человека, которого всё это не касается.
— Я тогда этого не делал. И вы это знаете.
Мне казалось, они пытаются поставить друг друга на колени одним только взглядом.
— Та свежевыкрашенная комната… — Голос Менкхоффа неожиданно стал почти умоляющим. — Это была детская, да? Комната вашей дочери.
— Чушь.
— Почему вы перекрасили именно её, когда весь остальной ваш клоповник — прогнившая помойка?
— Где-то же надо начинать.
— А что было в этой комнате раньше?
— Ничего конкретного. Бардак. Склад. Кладовка.
Снова повисла тишина — секунда, другая, — потом Менкхофф медленно кивнул и отступил на пару шагов.
— Доктор Йоахим Лихнер, вы подозреваетесь в похищении собственной дочери. Сейчас я разъясню вам ваши права.
— Можете сэкономить ваши нелепые формальности, господин главный комиссар. Мы ведь все трое знаем, о чём у вас на самом деле речь. Не так ли?
Лицо Менкхоффа налилось тёмно-красным. Я испугался, что он бросится на этого человека — прямо сейчас, не сдержавшись ни на мгновение.
— Бернд, — произнёс я как можно спокойнее. Перед глазами проносились картины прошлого, которые давно должны были поблекнуть, но не поблекли. Он не отреагировал, и я повторил настойчивее: — Бернд.
Наконец он оторвал взгляд от Лихнера и посмотрел на меня.
— Что?
Я едва заметно покачал головой, надеясь, что он поймёт. На мгновение он, казалось, колебался, потом шумно выдохнул и отвернулся.
— Позвони криминалистам, Алекс. Пусть перевернут этот хлев и изымут ДНК-материал. Мне нужно что-нибудь от девочки. Потом сделай мне… — Он осёкся.
Сзади, чуть наискось, раздалось сухое двойное щёлканье — и он резко обернулся.
Гнилая дверь соседней квартиры приоткрылась. В проёме показалась стройная, густо накрашенная женщина с рыжими всклокоченными волосами. Лет тридцати пяти, не больше — и при этом какая-то потрёпанная, словно жизнь не слишком с ней церемонилась. Увидев оружие, она пронзительно вскрикнула и застыла на месте.
— Полиция! — рявкнул Менкхофф. — Исчезните.
Она торопливо юркнула обратно и захлопнула дверь.
— Ну, Бернд… — сказал я и, пройдя мимо напарника, направился к этой двери.
— Что?
— Подожди секунду.
Не прошло и пяти секунд после моего стука, как рыжая открыла. Значит, стояла прямо за дверью. Между пальцами правой руки дымилась только что прикуренная сигарета. Она критически оглядела меня, затем перевела взгляд куда-то за моё плечо — туда, где Менкхофф по-прежнему стоял перед психиатром с опущенным оружием.
— Добрый день, — сказал я, возвращая её внимание к себе. — Главный комиссар уголовной полиции Александр Зайферт. Я хотел бы задать вам несколько вопросов.
— А с ним-то что? — Она кивнула в
