по поводу тётки Николь. Может, она чем-то поможет. Но до тех пор я не могу просто сидеть тут сложа руки.
— Нам нужно доложить начальнице о визите Лихнера.
Он отмахнулся.
— Успеем. У меня нет времени на отчёты, пока моя дочь где-то там, скорее всего, умирает от страха.
Только ли в этом дело? Или он хотел, чтобы Уте Бирманн узнала об истории с резинкой для волос? Может, он рассчитывал, что я сам ей расскажу?
— А что насчёт квартиры Лихнера на Цеппелинштрассе? — спросил я. — Николь, правда, сказала, что не знает об этой квартире, но…
— Но, может быть, она солгала, — закончил Менкхофф мою мысль и оттолкнулся от подоконника. — Ты прав. Поехали.
Быстрым шагом он покинул кабинет, но свернул сначала не к лестнице, а в противоположную сторону. У двери кабинета Вольферта он остановился.
— Мы снова едем на Цеппелинштрассе. Если что-то выясните — звоните мне немедленно.
— Начальница будет недовольна, — заметил я, когда мы спускались по лестнице.
— Почему?
— Потому что тебе велено оставаться на внутренней работе. Из-за Вольферта.
— Да плевать. Вольферт не так уж плох. К тому же его отец знает, в какой я ситуации.
Когда я выехал со стоянки, я сказал:
— Сейчас, может, не самый подходящий момент, но… мне это не даёт покоя, Бернд. Что это была за вещь, которую Николь положила в шкаф, потому что ты этого хотел? Что она имела в виду — можешь мне, пожалуйста, объяснить?
Я был рад, что не обязан смотреть ему в глаза — нужно было следить за дорогой.
Он ответил не сразу.
— Обязательно именно сейчас?
— Бернд, пожалуйста. Ты не стал ей возражать — потому что боялся за Луизу, да?
— Нет. Я не стал ей возражать, потому что она сказала правду.
ГЛАВА 56.
24 июля 2009 года, 15:26.
Я не могу вспомнить, по какой улице мы ехали, когда он это произнёс. Не помню ни окрестностей, ни домов, ни чего-либо ещё, что мелькало за окном. Ситуация была настолько ирреальной, что салон машины казался мне герметичной капсулой — непроницаемой ни для воздуха, ни для взглядов, — отсекавшей нас от реального мира.
Но вот как я на это отреагировал — это врезалось в память с такой беспощадной ясностью, что до конца моих дней, вероятно, будет казаться, будто прошло всего несколько дней.
— Ты взял резинку для волос из её комнаты?
— Что?
— Резинку Юлианы. Её мать тогда звонила, хотела тебе ещё что-то сказать. Она рассказала, что ты снова заходил в комнату Юлианы. Это было незадолго до того, как мы ворвались в кабинет Лихнера и ты нашёл пакет в его шкафу.
Шум двигателя стал громче обычного, и с каждой секундой нарастал, превращаясь в гул. После целой вечности — а я всё это время наотрез отказывался повернуть голову и взглянуть на Менкхоффа — он сказал:
— Остановись.
До Цеппелинштрассе оставалось метров пятьсот.
— Здесь я не могу остановиться, но мы уже почти на месте.
Он шумно выдохнул и больше не произнёс ни слова, пока я не припарковал машину перед обшарпанным домом. Но стоило мне повернуть ключ зажигания, как он отстегнул ремень и подался в кресле так далеко вперёд, что мне волей-неволей пришлось на него посмотреть.
— Николь Клемент нашла эту резинку утром после убийства Юлианы Кёрприх — в ногах, на полу совершенно грязного BMW Лихнера. Она знала: он тоже найдёт её и уничтожит, когда соберётся помыть машину. Поэтому забрала. Да, Алекс, когда она наконец рассказала мне об этом, я велел ей положить резинку туда, где мы сможем её обнаружить. Если бы она просто сдала эту вещь как есть, адвокат Лихнера разнёс бы нас в пух и прах.
Он откинулся назад в кресло.
— О том, что ты всерьёз допускаешь, будто я мог подбросить Лихнеру эту улику, я подумаю, когда моя дочь будет в безопасности.
С этими словами он вышел из машины. Я последовал за ним с отставанием в десять секунд.
Когда я поднялся на первый этаж, Менкхофф уже стоял перед дверью квартиры Лихнера с пистолетом в руке. Он дождался, пока я подойду достаточно близко, и тихо сказал:
— Я — справа, ты — слева.
Я кивнул и тоже достал оружие.
Менкхофф осторожно вставил ключ в замочную скважину, второй рукой взялся за дверную ручку и потянул на себя, одновременно поворачивая ключ. Защёлка отошла почти бесшумно — без малейшего трения.
После короткого взгляда в мою сторону, на который я ответил очередным кивком, он толкнул дверь, и мы осторожными шагами вошли в квартиру.
Через несколько секунд стало ясно: внутри никого. Мышцы расслабились, и я снова ощутил затхлый запах сырости. Он показался мне ещё более тяжёлым, чем в прошлый раз.
— Чёрт, — сказал Менкхофф. — Я надеялся, она, может, сюда с Луизой придёт. Поехали отсюда.
Я думал о свежеокрашенной комнате и всё ещё искал объяснение, почему одно-единственное помещение было так тщательно отремонтировано, тогда как остальная квартира напоминала свалку.
— Я только быстро загляну… — начал я, но меня прервал звонок мобильного Менкхоффа.
Он ответил, некоторое время слушал. Когда его лицо просветлело и он сказал: «Это хорошо», — мой пульс участился. Он поблагодарил за помощь и завершил разговор.
— Что? — спросил я. — Есть новости? Говори же!
— Отцу Вольферта удалось. Один из его сотрудников через испанские власти раздобыл адрес и номер телефона тётки Николь. Они уже пытались до неё дозвониться, но пока безуспешно. Я подключусь, как только вернёмся.
Мы стояли друг напротив друга и смотрели в глаза, и я осознал, что его взгляд изменился.
Бернд Менкхофф сортировал людей по тому, как на них смотрел. Когда меня только прикрепили к нему, в его глазах при взгляде на меня читалась смесь любопытства и высокомерия. Со временем высокомерие уступило место профессиональному уважению, которое несколько лет спустя переросло в доверие.
Какое бы настроение им ни владело, какие бы чувства ни бушевали внутри, — это базовое доверие я всегда различал в его глазах. До этого момента.
Но и тот взгляд, которым он смотрел на меня теперь, был мне прекрасно знаком: я видел его бессчётное количество раз — когда мы снимали показания свидетелей или допрашивали подозреваемых.
Ощутить этот взгляд на себе было больно.
— Бернд… Я быстро ещё
