раз загляну в ту отремонтированную комнату. Не знаю, что-то в ней…
— Давай быстрее. Я хочу ехать и звонить этой тётке.
Я повернулся и подошёл к двери комнаты. Прежде чем открыть, оглянулся на него:
— Бернд, я… Послушай, Бернд…
Он ничего не ответил. Даже не посмотрел на меня.
Я вошёл в комнату, встал посередине и попытался сосредоточиться. Разглядывал пастельно-жёлтые стены, ревизионный лючок дымохода на противоположной стене, чёткую, аккуратно выведенную линию стыка потолка и стен…
Я видел всё это, и… что-то здесь… какое-то предчувствие, но я не понимал, какую именно зацепку ищу. В конце концов сдался.
Когда я вышел из комнаты, Менкхоффа в коридоре уже не было. Я подошёл к входной двери и увидел его снаружи — он привалился к перилам лестницы, устремив неподвижный взгляд в одну точку на полу. На его лице отражалось всё то отчаяние, которое он, должно быть, испытывал, и меня захлестнули угрызения совести.
Эта дурацкая резинка для волос — неужели нельзя было подождать хотя бы до… да, до каких пор? Пока не будет спасена его дочь? Пока мы её не найдём? Может быть… мёртвой?
— Идёшь?
Я вздрогнул от голоса Менкхоффа. Он больше не смотрел в пол — он смотрел на меня. Но выражение лица было всё тем же.
Молча мы спустились друг за другом по лестнице. Молча вышли из дома. Молча сели в машину.
— Я попытаюсь дозвониться до тётки Николь в Испании, — сказал Менкхофф, когда я свернул к «Тиволи». — А ты что собираешься делать?
Что я собираюсь делать? Я не мог припомнить, чтобы за все годы службы между нами прозвучал подобный вопрос. Мы всегда, как партнёры, делали всё вместе.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я, растерявшись.
— То, что сказал. У меня сейчас один-единственный интерес — моя дочь. Я должен найти её прежде, чем с ней что-нибудь случится. Это и без того невыносимо трудно. Мне не нужен рядом напарник, который мне не доверяет.
— Да ладно тебе, Бернд, это же…
— Я — на внутренней службе, ты ведёшь это дело. Значит, мой допрос тебе придётся отложить на потом. Очень надеюсь, что сейчас ты сосредоточишься на похищении, а не на том, чтобы задавать мне идиотские вопросы. Речь идёт, чёрт возьми, о жизни Луизы.
Я подъехал к управлению — серой бетонной глыбе, казавшейся теперь чужой, — и раздумывал, стоит ли извиниться перед ним. Нет. Потом.
Я шёл следом за Менкхоффом к нашему кабинету, но у входа он обернулся и сказал:
— Я звоню один, хорошо?
— Хорошо…
Кожа на лбу закололо. Я лишь кивнул и отвернулся.
Когда дверь нашего кабинета захлопнулась у меня за спиной, я сжал руку в кулак и ударил по облицованной клинкерной плиткой стене.
Тут же, чертыхаясь, отдёрнул руку и обхватил ушибленное место другой ладонью.
— Что вы делаете? — раздался голос за моей спиной, который я, несмотря на ярость и боль, узнал как голос комиссара Вольферта.
— Я просто в бешенстве, Вольферт, — выдавил я, и тот понимающе кивнул.
— Да, всё это — полное дерьмо. Впору отчаяться. Ничего нового?
Я покачал головой.
— А у вас? Удалось что-нибудь выяснить о тех девочках?
— Пока нет. Я как раз собирался к главному комиссару Менкхоффу.
— Оставьте его сейчас в покое, — посоветовал я. — Он пытается дозвониться до тётки Николь Клемент.
Лицо Вольферта мгновенно просветлело.
— Да, отец мне сказал, что его сотрудники разыскали её в Испании. Поразительно всё-таки, чего можно добиться, имея соответствующие связ…
Я поднял руку:
— Вольферт, прошу вас…
Мгновение он смотрел на меня с недоумением, потом понял и сказал:
— Ладно, всё.
— Вы хотели что-то конкретное от главного комиссара Менкхоффа? — спросил я, но прежде чем он успел ответить, нас прервала Бирманн, направлявшаяся к нам.
— Где главный комиссар Менкхофф? — спросила она.
Я указал на закрытую дверь:
— Сидит за своим столом, пытается связаться с тёткой госпожи Клемент.
Она бросила взгляд на дверь кабинета, повернулась ко мне и сказала:
— Зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет, господин Зайферт.
Я оставил Вольферта и пошёл за ней.
Она не стала садиться за свой стол, а облокотилась о его край и указала на одно из четырёх узких чёрных кожаных кресел, расставленных в углу у входа вокруг низенького стеклянного столика.
— Присаживайтесь, господин Зайферт.
Она дождалась, пока я сяду, и серьёзно посмотрела на меня.
— Как он? Есть что-нибудь новое?
На мгновение мелькнула мысль: нужно рассказать ей о том, что я узнал про эту резинку для волос. Но я тут же отбросил её.
Менкхофф долгие годы был моим напарником, и что бы он ни натворил, я обязан был сначала спокойно поговорить с ним. А дальше — будет видно.
— Он в полном отчаянии, — сказал я. — На данный момент у нас нет ничего, кроме звонка Николь.
— Как показалась вам госпожа Клемент по телефону?
Я задумался, как лучше это описать.
— У меня было ощущение, что она под действием наркотиков. Она говорила о каком-то секрете, который…
— Да-да, содержание мне известно, — нетерпеливо перебила она. — Я имела в виду — она показалась вам странной, необычной… психически нездоровой?
Я пожал плечами.
— Она похитила маленькую девочку из детского сада и считает, что должна защитить её от отца, потому что у тех двоих какая-то тайна. Да, мне это кажется странным. И безумным тоже.
— Вы верите, что она говорит правду? По-вашему, дочь Менкхоффа действительно у неё?
— Да, думаю, что так. Она несёт какую-то дичь, но считаю, что мы должны в целом серьёзно относиться к её словам.
Уте Бирманн на секунду задумалась, затем встала, подошла к своему столу и выдвинула ящик. Достала сложенный лист бумаги и протянула мне.
— Это только что принесли к входу в управление. Какой-то мальчишка — отдал и тут же исчез.
Я взял лист и развернул его. На нём было всего несколько слов, выведенных корявым почерком:
Я защитила её. Тогда. Не Иоахим.
Спросите Бернда Менкхоффа
ГЛАВА 57.
24 июля 2009 года, 16:31.
Я перечитал написанное несколько раз, и когда наконец поднял глаза от листка, Бирманн спросила:
— Что вы об этом думаете, герр Зайферт?
Менкхофф совершенно точно ничего не рассказал ей о резинке для волос, когда докладывал о
