остаться на месте, коленями вжимаясь в землю. Подсознание, казалось, пыталось перехватить управление: оно зафиксировало, что я делаю нечто совершенно нелогичное. Ребёнок в опасности — а я ничего не предпринимаю, чтобы помочь.
Пот выступил у меня на лбу, и, когда я провёл по нему тыльной стороной ладони, кожа заблестела от влаги.
Дверь хижины распахнулась, и мои мышцы напряглись до предела. Рассудку понадобилось мгновение, чтобы расшифровать картину, которую подали ему глаза, — но затем я узнал: это Менкхофф. Он вышел наружу, и на руках у него была дочь.
Головка Луизы лежала у него на плече, его рука прижимала её к себе. Я не мог разглядеть, что с ней, и хотел крикнуть им, хотел вскочить и броситься навстречу.
Потом она наконец шевельнулась — и волна облегчения прокатилась по всему моему телу. Луиза подняла голову и, всхлипывая, огляделась, а Менкхофф всё ещё стоял с ней перед хижиной, держа ладонь у неё на спине и тихо что-то говоря ей.
Сухой треск справа от меня заставил резко обернуться. Неподалёку от того места, где незадолго до этого Менкхофф вышел из леса, быстрым шагом двигался к хижине доктор Йоахим Лихнер, не сводя глаз с Менкхоффа и Луизы.
Я замер за кустом, словно окаменев, и дышал так тихо, как только мог.
— Господин старший комиссар, всё в порядке? — спросил Лихнер, и я расслышал его так отчётливо, будто он говорил в микрофон, а динамик стоял прямо у моего уха. — Что с малышкой, с ней всё хорошо?
— Да, всё в порядке, — ответил Менкхофф, поглаживая Луизу по спине, которая то и дело вздрагивала от рыданий.
Лихнер почти поравнялся с ними и остановился примерно в пяти метрах.
— Вы один приехали?
Менкхофф кивнул.
— А Николь? Она… она создала проблемы? Я слышал выстрел — где она?
Менкхофф опустил голову.
— Николь мертва.
ГЛАВА 63.
24 июля 2009 года, 18:49.
Моё самостоятельное мышление каким-то странным образом полностью отключилось. Все каналы рассудка были переведены в режим приёма — чтобы не упустить ни слова, ни жеста этой сцены, разыгрывавшейся у меня на глазах.
— Она… О боже. Вы уверены?
Лихнер стоял с разинутым ртом и пялился на Менкхоффа так, словно тот прилетел с другой планеты.
— Да, уверен. У меня не было выбора — она угрожала Луизе ножом. Я…
И тут произошло нечто невообразимое. Настолько невероятное, что я поначалу не понял, что происходит.
Йоахим Лихнер рассмеялся.
Сперва робко, короткими толчками, потом всё громче, всё безудержнее, качая при этом головой, словно услышал неправдоподобно удачную шутку.
— Вы и правда её застрелили? — выговорил он, слегка успокоившись. — Это… это грандиозно. Я знал, что могу на вас положиться.
Менкхофф чуть наклонился вперёд и опустил дочь перед собой на землю, не спуская глаз с Лихнера. Луиза выглядела совершенно потерянной. Менкхофф тихо сказал ей что-то и показал на машину, стоявшую между хижиной и моим укрытием.
Луиза замотала головой и вцепилась в его ноги, но Менкхофф осторожно разжал её руки и крепко их удержал. Несколько мгновений он молча смотрел ей в глаза, потом кивнул и задвинул её за себя, заслоняя собой от Лихнера.
— Не бойтесь, господин старший комиссар, я вашей дочери ничего не сделаю. Зачем? — Он снова издал смешок — почти истерический. — Ведь всё уже сделано.
— Что значит «сделано», Лихнер? — спросил Менкхофф. — Вы окончательно спятили? Что именно сделано?
— Ну, всё.
Он широко ухмыльнулся, и даже со своего места я узнал эту ухмылку. Я имел возможность наблюдать её на лице господина Лихнера ещё много лет назад — и не один раз.
— Подождите, — продолжил он с явным удовольствием. — Я вам объясню.
Он глубоко вздохнул и с довольным видом огляделся. Как ни безумно это прозвучит, в тот момент он напомнил мне моего отца. Всякий раз, когда мы приезжали на место отдыха, которое отец выбрал для семьи, он выходил из машины, осматривался — и на лице у него было точно такое же выражение.
«Ну, разве не я всё замечательно спланировал?» — вот что оно означало.
— Вы сработали как надо, господин старший комиссар, — начал Лихнер свои объяснения, всё ещё ухмыляясь. — Всё произошло в точности так, как я задумал. Впрочем, это неудивительно, если планировать столько лет. Хотя были ситуации в последние дни, когда я, признаться, вас переоценивал — при том что моё доверие к вашим сыскным способностям и без того невелико. То, что вы, например, не нашли медицинскую документацию Николь у меня на чердаке… уму непостижимо. Может, мне стоило нарисовать жёлтую линию на полу.
Он выдержал паузу, давая словам осесть. Менкхофф смотрел на него с полным непониманием.
— О чём вы вообще говорите, чёрт возьми? Я не понимаю ни единого слова и не слишком расположен слушать этот бред. Да, вы дали мне решающую наводку, и я вам за это благодарен, но сейчас у меня полно дел. Внутри лежит Николь, моя дочь в ужасе — её нужно немедленно увезти отсюда. Надеюсь, вы не будете против, если я позвоню коллегам в Германию и в бельгийскую полицию.
Лихнер поднял руку.
— Нет, прошу вас, вам обязательно нужно выслушать то, что я хочу сказать. Поверьте — это важно для вас.
Менкхофф повернулся и бросил взгляд на дочь, по-прежнему прижимавшуюся сзади к его ногам.
— Ладно, говорите. Только побыстрее.
— Прежде всего: вы тогда, в виде исключения, были правы, господин старший комиссар. Мне пришлось заставить маленькую Юлиану замолчать.
Тишина.
Я забыл дышать. Несколько секунд я просто ничего не делал, пока рефлекс не включился и настоятельно не потребовал кислорода.
Вот как всё просто. Одна небрежно оброненная фраза — и все вопросы, копившиеся годами, получили ответ, все сомнения испарились. Я прислушался к себе, ища чувство облегчения, — и нашёл нечто совсем иное: стыд.
Я стыдился того, что подозревал человека, который сейчас стоял, заслоняя собой собственного ребёнка от убийцы детей.
— Она непременно хотела рассказать обо мне родителям, — продолжал Лихнер. — Хотя я объяснил ей, что тогда произойдёт с её родителями, и с ней самой, и что виновата будет она одна. Упрямый ребёнок. Я ведь не сделал ей ничего плохого. Я никогда не делал малышкам ничего плохого. Всего лишь немножко поиграл с ней. Они в этом возрасте такие нежные, такие…
При
